Книга Мемуары мавра, страница 46 – Лайла Лалами

— Он говорит по-португальски, – сказал Аффонсу, указывая на меня.

— Это правда? – спросил лысый по-португальски.

— Да, – ответил я на том же языке. – Я работал с португальскими торговцами.

Купец кивнул Аффонсу, словно подтверждая, что добрый капитан не соврал. Длинной палкой он потыкал в покупаемую собственность и решил, что мускулатура развита достаточно, а руки сильны. Глаза на вид были здоровы. Все зубы были на месте. Он предложил цену: десять реалов. Торговля заняла некоторое время, потому что я старался получить наилучшую цену. На продажу я согласился лишь тогда, когда стало ясно, что купец готов отказаться от сделки и пятнадцать реалов – и в самом деле та сумма, больше которой он платить не готов.

Узкую контору писца, оформлявшего сделку, освещал неровный свет свечи. Наши тени плясали на стене за его спиной: моя – высокая и тревожная и их – поменьше и тоньше, чем можно было ожидать для мальчиков двенадцати лет, совершенно не подозревавших о том, что за торговля происходит у них на глазах. Писец спросил мое имя. Из-за нехватки зубов его голос звучал неестественно ласково.

— Мустафа ибн-Мухаммад ибн-Абдуссалам аль-Замори, – ответил я, назвав себя, своего отца, деда и родной город.

Нарочито медленно писец открыл журнал и окунул перо в чернила.

— Мустафа. Пятнадцать реалов.

Вот и свершилось. Из всех договоров, которые я подписывал, это был, наверное, тот единственный, подписания которого мой отец никак не мог себе представить, потому что продавал я то, что не подлежало продаже. Он отдал меня в руки неизвестности и стер имя моего отца. Я не мог тогда знать, что стереть предстоит еще многое.

— Возьмите, – сказал я, отдавая деньги братьям.

Яхья понял первым, и его глаза расширились от ужаса. Но и до Юсуфа дошло быстро.

— Нет! – закричал он.

Выхватив деньги из моих рук, он попытался вернуть их португальскому писарю, но тот смотрел на него бесстрастным взглядом человека, привычного к подобным сценам в его кабинете. Юсуф, всегда бывший более чувствительным, заплакал. Он потянул меня за рукав, просил вернуться домой вместе с ним.

Я притянул братьев к себе.

— Я вернусь, – пообещал я не потому, что верил в это, а потому что не знал, что еще сказать.

Я никогда больше не услышу их шутливых перебранок в постели рядом с моей по вечерам, мне никогда больше не придется расталкивать их к утренней молитве, никогда не выпадет сидеть рядом с ними и есть с одного блюда, никогда не доведется видеть, как они бегут навстречу, увидев, как я выхожу из-за угла. Мне будет не хватать всего этого, да и много другого. Я наказал им защищать мать и сестру в мое отсутствие, быть хорошими сыновьями нашим дядям и тратить деньги с умом. Если их хватит до следующей осени, мои родные могут спастись.

До сих пор помню, как плакали они тогда, как содрогались их костлявые тела, прижимаясь ко мне, как их теплое дыхание согревало мою щеку. Сейчас, оглядываясь назад, я удивляюсь, что мне достало сил отпустить их и уйти, но именно это я и сделал. Наверное, некоторые вещи невозможно по-настоящему объяснить.

Я взошел по корабельным сходням следом за остальными рабами. Кто-то из них был захвачен в конных набегах в Дуккале или Сингане. Других продали семьи, чтобы уплатить португальский налог. Но подавляющее большинство из них – сто тридцать человек только на моем корабле – отдали себя в кабалу даже не за деньги, а за обещание еды один раз в день. В конце концов все мы – похищенные или купленные, проданные другими или продавшие себя сами – поднялись на борт корабля. Солдат отвел меня на нижнюю палубу, где меня приковали кандалами к другим мужчинам, которых посадили напротив ряда женщин, а детей поместили между нами. В одном конце палубы были загоны для животных, а в другом – ящики, полные товаров. И повсюду, повсюду висел запах рабства и смерти.