Книга Мемуары мавра, страница 35 – Лайла Лалами

* * *

Искушение торговать людьми настигло меня однажды весенним утром, когда я договаривался о цене партии пшеницы, которую предстояло отправить в Лиссабон. Земледелец, продававший зерно, мужчина средних лет с узким лицом и тонкими губами, придававшими ему вид скряги, привел с собой троих рабов, которых неожиданно унаследовал от старика-дяди.

— Вы не знаете, есть ли покупатель? – спросил он, приподняв шапку и почесав в затылке.

Судя по акценту, вырос он в глубине страны, где-то к востоку от Хенифры.

— Почему вы хотите их продать? – спросил я.

— Не знаю, что мне с ними делать, – ответил он. – Они слишком старые, чтобы работать в поле. Но вот этот – хороший сапожник, а другие двое умеют обращаться с металлом.

Сапожник был человек небольшого роста с тяжелыми веками, словно его глаза утратили всякий интерес к окружающему его миру. Но оба кузнеца смотрели на меня с молчаливой мольбой, пока я запускал руку в мешки с пшеницей, чтобы оценить ее качество. Солнце светило мне в лицо, капельки пота катились по щекам непрерывным потоком. В ушах стоял рыночный гул: скрип телег, перебранки торговцев, колокольчики разносчиков воды.

— Как насчет такого предложения – всех троих за семьдесят пять? – снова заговорил земледелец.

Я перестал оценивать пшеницу и начал оценивать его. В бороде серебрились седые пряди. Ремень своей кожаной сумки он держал обеими руками, будто боялся, что в любой момент ее могут попробовать вырвать. Он в самом деле собирался продать троих умелых рабов за такие гроши? Неужели он не знал, сколько они стоят? Португальцы закупали рабов сотнями на всех своих торговых факториях вдоль побережья, и он наверняка продал бы всех троих в порту еще до наступления темноты. Или он мог отпустить их и позволить вернуться домой доживать остаток жизни среди соплеменников. Я открыл рот, но вместо увещевания дать этим людям волю назвал цену.

— Шестьдесят за всех троих, – сказал я.

С этой сделки я получил прибыль в сто пятьдесят реалов – больше, чем мне удавалось заработать за одну сделку до тех пор. Меня поразило, насколько все оказалось просто и насколько велика была прибыль. Если я и чувствовал угрызения совести, то смог утихомирить ее, сказав себе, что не совершил ничего такого, чего не делали до меня другие. Султан нашего государства, правитель нашей провинции и знать нашего города – все они владели рабами. Я не внял учению Пророка о том, что все люди – братья и что нет между ними различия, кроме праведности их поступков. Без тревоги и раздумья я обрек этих троих на жизнь в рабстве и отправился в трактир отмечать удачную сделку.

* * *

Однажды летним днем, когда я вернулся домой, мать сидела, склонившись над вышивкой. Я весь день провел в гавани, занимаясь доставкой и оформлением партии ячменя, которая должна была отправиться в Порту, но освободился намного раньше, чем ожидал, и, вместо того чтобы, как обычно, провести вечер в городе, решил вернуться домой. Прогулка от гавани до дома всегда была приятной, но в это время суток на улицах Аземмура все еще кипела жизнь – мужчины продавали пареный нут или вареных улиток со скрипучих тележек, хриплыми голосами выкрикивая цену своего товара; женщины предлагали плетеные корзины или тонкие ткани, вытягивая их перед каждым прохожим в одной руке, а другой придерживая покрывала; дети с кувшинами бегали к фонтану и обратно. Потом я встретил своего старого учителя.