Книга Мемуары мавра, страница 132 – Лайла Лалами

* * *

В Ойомасот меня с самого начала поражало то, что ей не было дела до мнения других. Ей было все равно, что другие девушки-ававаре считали ее странной, потому что она предпочитала гулять по лесам, а не сидеть вместе с ними на речном берегу. Ей было все равно, что ее отец и мать не одобряли этих странствий в одиночестве. Да, она исполняла все порученные ей работы безропотно, шла ли речь о том, чтобы собрать гору валежника или чтобы промывать вонючие шкуры, но не могу сказать, что она занималась этим усердно или умело. Однако, покончив с делами, она уходила ставить силки на лесную дичь или играла в популярную игру в палочки, но ее часто прогоняли, потому что это считалось неподходящим времяпрепровождением для девочки. В такие дни она и уходила в лес почти до темноты. Казалось, она лелеяла обиду, которую не могла побороть.

Однажды, когда она возвращалась домой, пошел дождь. Погода сменилась неожиданно: только что на небе не было ни облачка, и вдруг вода хлынула на лагерь рекой. Мы занесли все внутрь и сидели по хижинам, пережидая бурю. Было почти темно, но я отчетливо видел лицо Ойомасот – это было лицо человека, готового принять тяжелую ношу. Когда она вышла на площадь посреди лагеря, из своей хижины вышла ее мать. Она встала, широко расставив ноги и положив ладони на бедра. Я видел, что у Ойомасот такие же глаза – большие, с чуть приподнятыми уголками. Но на этом сходство заканчивалось, потому что губы ее матери были презрительно изогнуты, а голос звучал резко.

— Ты оставила шкуры своего брата висеть на стойках, – сказала она.

— Почему он сам не унес их с дождя? – спросила она.

Голос ее звучал спокойно, но это лишь сильнее разозлило мать.

— Это твоя работа, а не его.

— Он предпочел, чтобы они намокли, лишь бы не заносить их самому?

— Они уже наверняка испорчены. И это ты виновата.

В лагере было тихо. Все сидели в своих хижинах, прислушиваясь к ссоре. Дождь усилился, и Ойомасот приходилось повышать голос, чтобы докричаться.

— Вечно я виновата во всем! – ответила она. – Насколько же я могущественна, что все в мире зависит от меня.

Ее мать что-то проворчала насчет ее бесполезности, а потом задернула оленью шкуру, которой был завешен вход. Ойомасот долго стояла под дождем, обдумывая сказанные матерью слова. Ее одежда намокла и облепила тело, а ноги тонули в грязи. Потом, вздохнув, она поплелась к краю лагеря за шкурами.

Не знаю, почему я полюбил Ойомасот. Да и кто может объяснить такие вещи? Наверное, дело было в том, что я увидел в ней человека, которого, как и меня, душили установленные правила. Возможно, дело было в том, что хоть она и была дома, но не чувствовала себя дома – была вроде как чужаком, еще одним непрошеным гостем. Или, может быть, в том, что, несмотря на вспыльчивый нрав, именно к ней тянулись дети, когда хотели, чтобы кто-нибудь понаблюдал, как они бегают наперегонки, или рассудил их ссоры. Но я точно знаю, когда я полюбил ее. Это было в тот день, когда она стояла под дождем, утопая ногами в грязи, но ее спина оставалась гордой.

* * *

Мы провели на осенней стоянке всего месяц, когда пришла весть о том, что заболел касик племени сусола. Это было соседнее племя, стоявшее лагерем в двух или трех лигах к югу от нас, где они собирались оставаться в течение всего сезона. До них дошел слух о том, что я помог мальчику-ававаре избавиться от головной боли, и, поскольку их собственный знахарь не сумел вылечить касика, он пригласил меня к ним. Я не мог отклонить приглашение, опасаясь нанести какую-нибудь обиду, которая может осложнить наше пребывание у ававаре, но и принять его я тоже не мог, потому что ничем не мог помочь больному.