Книга Другие американцы, страница 76 – Лайла Лалами

Потом она лежала в моих объятиях, я чувствовал тяжесть ее тела и наполнялся спокойствием – она дарила мне утешение, в котором я так нуждался и даже не подозревал об этом. Я начал засыпать, но очнулся от дремоты, когда Нора ушла в ванную. Прошло несколько минут. Снаружи раздался крик какого-то животного, наверное, кролик запутался в проволочной изгороди, окаймлявшей задний двор. Звук повторился, и я вдруг понял, что он доносится из ванной. Я постучал в дверь, но Нора не ответила. Я окликнул ее, но она все равно не отвечала.

Что было в нем такого, что понравилось мне? Приятель из прошлого, о котором я вспоминала так же редко, как и о других участниках школьного ансамбля, успел настолько измениться, что стал практически незнакомым человеком. Но он умел слушать, искал встречи со мной, пытался меня утешить. Возможно, этого было достаточно. Может, так мне было легче горевать? Как только я задала себе этот вопрос, у меня защемило сердце и из глаз хлынули слезы. Они потекли так стремительно, будто внутри прорвало плотину. Я закрыла рот рукой, чтобы заглушить рыдания, но, наверное, он услышал меня, потому что постучал в дверь. Мгновение спустя ручка повернулась, и он вошел в ванную. Я прикусила губу, но слезы от этого полились еще сильней.

— Все хорошо, – выдавила я через минуту, – ты иди.

— Я не оставлю тебя в таком состоянии.

Он обнимал меня в ванной долго-долго. Когда слезы наконец иссякли, он принес из кухни стакан воды и подождал, пока я его выпью. Я чувствовала большое облегчение после этих рыданий. Я знала, что когда-нибудь сорвусь, и мне было неловко, что это произошло на глазах у Джереми. Я огляделась в поисках рубашки или халата, но на вешалке для полотенец висело только полотенце для рук. Словно почувствовав, что мне неловко, он снова обнял меня.

— Почему он? – прошептала я. – За что?

— Незачем задаваться такими вопросами, – нежно сказал он. Потом взял меня за руку и повел обратно через мятые кучи одежды и белья, разбросанные по полу. – Возвращайся в постель.

Мои глаза опухли от слез, нос заложило, лицо покраснело. Как сексуально, подумала я. Что я вообще делаю? Что он тут делает? Он уже должен был уйти. Но он лег рядом, его пальцы гладили мою спину, снова и снова, по кругу. Он повторял, что бессмысленно задаваться такими вопросами. Что невозможно найти разумное объяснение, когда случается нечто подобное. Просто не повезло. Я слушала, как бьется сердце в его груди. Какая хрупкая штука сердце. Его так легко обмануть. Разбить. Заставить остановиться при столкновении на темном перекрестке.

— Должно быть объяснение, – возразила я.

— Не обязательно.

Он рассказал, что его воспитывали в католической вере и учили, что грех наказывается, а добродетель вознаграждается. Что с хорошими людьми случаются хорошие вещи, а с плохими – плохие. Даже когда умерла его мать, он продолжал в это верить, потому что его учили, что несчастье – это испытание. Но потом он оказался на войне и потерял веру. Вот сейчас парень по имени Сэнгер рассказывает ему о том, какая черепица нужна ему для его дома в Джексон-Хоуле, а в следующее мгновение у него уже нет рук.

— Я не мог понять, почему так происходит. Я не мог понять, почему его покалечило, а я остался невредим, хотя стоял рядом с ним. И тогда я осознал, что не все на свете можно объяснить логикой. Просто случайность. И ничего не поделать. В этом нет никакой причины и ясности.