Книга Другие американцы, страница 72 – Лайла Лалами

— Я ехал в Хидден-Вэлли, – сказал он, – и решил спросить у тебя, не хочешь поехать со мной?

— Сейчас? В семь вечера?

— Жара наконец спала. И сегодня полнолуние.

Небо было цвета спелого абрикоса. Скоро наступит ночь, в домике воцарится тишина, и я снова останусь один на один со своими нотами. На испарительном охладителе заворковала горлица. Мы оба обернулись на звук.

— Она высиживает птенцов, – объяснила я.

— Или он.

— Как ты определил, что это самец?

— Никак. Просто знаю, что они высиживают яйца по очереди.

Вот почему гнездо никогда не пустует. А я ломала голову над тем, что же бедная голубка ест, если все время сидит на яйцах. Птица склонила головку набок и с любопытством уставилась на нас.

— Зайди внутрь, а я пока обуюсь, – сказала я.

В домике почти не было мебели. Диван, кресло, журнальный столик – все прочное и удобное, но не несущее в себе никакой истории, ничего обо мне не говорившее. Ни сувениров на полках, ни семейных фотографий на стенах. Я поскорей закрыла «Sibelius», чтобы Джереми не спросил о моей музыке.

— Это мама сделала, – объяснила я, увидев, что он рассматривает нелепую композицию из сухих цветов на каминной полке.

Я завязала шнурки и встала.

— Не уверена, что здесь есть бутылка для воды, – сказала я и пошла на кухню. Я поискала наугад в ящиках кухонного шкафа.

— У меня есть в машине.

— А фонарик?

— И фонарик есть.

В машине я опустила стекло, и ветер ворвался внутрь, заменив своим гулом разговор. В пустыне местами сверкали огни, но, как только мы въехали в национальный парк, все поглотила темнота. Вдалеке виднелись гигантские валуны, а на равнине под ними повсюду росли юкки. Я всегда любила дубы и сосны с их длинными пышными ветвями, которых хватает в окрестностях Сан-Франциско, но, оказывается, соскучилась по деревьям пустыни: крепким, колючим, с шипастыми ветвями и в то же время чрезвычайно уязвимым. Только уехав из родного города, я осознала, как редко они встречаются в природе.

Доехав до Хидден-Вэлли, мы наткнулись на запертые ворота. На табличке было написано, что после захода солнца тропа закрывается. Но Джереми припарковал машину на обочине, вышел и с легкостью перепрыгнул через ворота.

— Идешь? – спросил он. И мы пошли.

Луна еще не поднялась высоко, но света хватало, и мы не включали фонарики. Над нами бесшумно пролетела сова – мы заметили ее, только когда она уже удалялась.

— Приятно, что в парке так тихо, – сказала я.

— Поэтому я больше люблю приходить сюда летом. Никаких туристов, только местные.

— Как я? – спросила я, усмехнувшись.

— Как ты.

Некоторое время мы шли молча, только земля хрустела под ботинками. Ритм был успокаивающим, я глубоко вздохнула. Слабо пахло шалфеем.

Мы шли вниз по тропе, и Джереми указал на скопление валунов:

— Оттуда открывается хороший вид.

— Так пойдем посмотрим.

Джереми шел впереди, указывая на скользкие, опасные места, когда они попадались, но я легко поспевала за ним. Мое тело каким-то образом сохранило память о том, как я десятки раз карабкалась по этим скалам в детстве. На вершине мы сели, вытянули ноги и любовались открывшимся видом на долину. Лунный свет серебрил пейзаж, местами смягчая очертания деревьев и кустарников, а местами, наоборот, придавая им резкие очертания. Вокруг царили тишина и спокойствие, но я знала, что под покровом мирной ночи неистово пульсирует жизнь во всем своем великолепии. Летучие мыши ищут пропитание, совы охотятся, ящерицы выползают из нор. А я задавалась вопросом, наступит ли когда-нибудь время, когда я обрету покой, когда мое сердце не будет изнемогать под тяжестью, будто налитое свинцом. Раньше музыка служила мне убежищем от печалей и разочарований, но теперь я сомневалась, что так будет и дальше, особенно после столь пренебрежительного вердикта судей.