Книга Другие американцы, страница 151 – Лайла Лалами

Эй-Джей издал странный звук. Он мог означать что угодно. Например: «А вам какое дело, дамочка?» или «Да, я живу с родителями, это полный отстой». Или что-то еще другое.

— Послушайте, – продолжала я. – Не будьте к себе так строги. Все бывает. Мой дядя, например, баптистский проповедник, самый честный человек, какого я знаю. Однажды на Рождество тетя забыла купить соус для ветчины, и он решил быстренько съездить в магазин, хотя успел выпить, пока ждал ужина. В результате у него отобрали права за вождение в нетрезвом виде. Бывает. А когда приостанавливают права – это просто ужасно, я представляю. Не можешь сесть за руль и поехать, куда тебе нужно, приходится ловить такси или еще что-то придумывать. Не повезло. Понимаю.

Недовольное ворчание:

— Ничего вы не понимаете.

— Чего я не понимаю? Ваши водительские права приостановлены, верно? Я знаю, что это просто ужасно. Особенно если на девять месяцев. Теперь приходится все время просить, чтобы вас кто-нибудь подвез, или одалживать машину у мамы, чтобы доехать, куда нужно.

— Зря тратите время, – повторил Эй-Джей и повернулся на бок лицом к стене. Он был высоким, таким же, как и его отец, ноги свисали с койки. – С ниггерами я разговаривать не буду.

Он тихо произнес это слово, но я прекрасно его услышала. В конце коридора металлическая дверь с грохотом закрылась за Горецки. Я осталась совсем одна. И мне снова было девять. Или одиннадцать. Или четырнадцать. Неважно сколько, каждый раз это было одинаково больно. Разница была только в том, кто это сказал и что я сделала. Убежала с детской площадки в слезах. Рассказала учительнице. Подралась на лестнице, после чего мне наложили три шва на бровь. И каждый раз, каждый раз мне хотелось как-то унять боль от оскорбления, но я чувствовала, что уже поздно, оно уже отравило меня. Я вдруг вспомнила сына. В то утро он поехал в школу вместе с Брэндоном на велосипеде и нетерпеливо махнул рукой, когда я крикнула ему, чтобы он ехал осторожно: «Не волнуйся, мам!» Но я все время за него волновалась. Мама всегда беспокоится, такова ее доля.

Обеими руками я схватилась за металлические прутья решетки:

— Что ты только что сказал?

Молчание. Он ждал, чтобы я ушла.

— Эй, я с тобой разговариваю!

Когда Эй-Джей почувствовал, что я все еще стою у дверей камеры, он приподнялся на койке и сел лицом ко мне. Он говорил медленно и четко, выговаривая каждое слово:

— Я сказал, что с тупым ниггером разговаривать не буду. Теперь услышала?

Я вцепилась в решетку мертвой хваткой. Нора Геррауи рассказывала мне о том, что он сделал много лет назад, и тогда я ответила ей, что то, что случилось с ней в школе, не имеет отношения к тому, что произошло с ее отцом. Но я ошиблась. Нельзя отделять настоящее от прошлого, никогда, одного без другого не существует.

— Услышала, – ответила я, развернулась и ушла. В приемной я сказала Ломели, что мне нужно еще кое-что уточнить.

Двадцать минут спустя я уже подъезжала к дому на Саннислоуп-драйв. Хелен Бейкер стояла на улице, она поднимала красный флажок на почтовом ящике^[52]. Это была высокая женщина с тонкими губами, нетронутыми косметикой, и седеющими волосами, которые собирала в хвост, как учительница физкультуры. Прикрыв глаза рукой от солнца, она смотрела, как я выхожу из машины. Две собаки породы колли стояли рядом с ней и тяжело дышали от жары.