Книга Другие американцы, страница 126 – Лайла Лалами

Когда я приехал домой через много лет, оба пса совсем уже состарились. Ройал ослеп на один глаз, а Лойал страдал артритом, и я все твердил маме, что рано или поздно ей придется их усыпить. Гордон и Энни тоже были колли, но в Энни текла кровь чемпиона. В тринадцать месяцев она была сложена намного лучше, чем Ройал в том же возрасте. Это и натолкнуло меня на мысль, что она могла бы выступать на собачьих выставках. Но мне так и не удалось осуществить свою идею из-за того, что случилось тем летом.

Нора рассказала мне, что всерьез подумывает о том, чтобы начать работать в «Закусочной» вместо матери. Я поддерживал ее, хотя с трудом представлял ее в роли владелицы ресторана или руководителя какого-либо другого бизнеса. Ездил с ней в специальный магазин в Палм-Спрингс, когда ей нужно было закупать продукты для «Закусочной». Помог ей повесить в домике деревянную люстру – антикварную вещь, которую она купила в комиссионном, – и предложил перекрасить кухню. Я делал все, что было в моих силах, чтобы привязать ее к этому городу и ко мне. Что-то изменилось в ту ночь, которую она провела у меня дома. Все, что раньше пугало меня в любви, – риск, с которым она связана, боль, которую она причиняет, – больше не казалось мне страшным. С того момента, как я увидел Нору на террасе ее родительского дома, одинокую и потерянную, как десять потерянных лет, которые мы не виделись, я перестал бояться риска. И хотя боль вполне могла настигнуть меня, я обнимал Нору и отгонял плохие мысли прочь.

Часто я напоминал ей о том, чего она как будто уже и не помнила: как она делала в классе доклад об опытах Грегора Менделя с горохом и как землетрясение помешало ей закончить его; о том, как она разводила костер ночью во время похода в заказник Уайтуотер; о том, как соврала родителям, что ночует у подруги, когда мы всей группой уехали в Анахайм на концерт. И вместе с этим я узнавал о ней много нового: как она выглядит на рассвете, прямо перед тем как солнце заглянет к нам в окно; как смягчается ее голос, когда она говорит по телефону с матерью, и каким жестким он делается, когда она разговаривает с сестрой. Нора становилась все более улыбчивой, веселой, и впервые за долгие годы я начал задумываться о будущем.

Для полного счастья оставалось только, чтобы начальник перестал бесконечно придираться ко мне. И как ни странно, нечто такое и случилось в конце мая. В то утро я не услышал будильника и опоздал на инструктаж на пятнадцать минут, за что получил от Васко саркастическое «Как мы рады, что вы все-таки пришли» и три ордера на обыск. Первые два ордера были выписаны за хранение наркотиков, и все прошло без сучка без задоринки, но, когда я попытался предъявить третий ордер, преступник глянул на меня и бросился бежать через заднюю дверь. Я погнался за ним, перепрыгнул через проволочный забор и пробежал по пустыне триста метров, прежде чем догнал его, сбил с ног и навалился сверху. Коленом я уперся ему в спину и надел на него наручники. Сердце бешено колотилось, а снаряжение как будто стало вдвое тяжелей. Был полдень, температура под сорок, вокруг пустыня. Интересно, куда он собирался бежать?

— Офицер, – сказал он. – Послушайте, я не ожидал увидеть полицейского. Я запаниковал.

И все это из-за мелкой кражи. Я провел полный обыск, ожидал найти у этого дурака травку, метамфетамин или даже оружие, но ничего не нашел. Моя форма была покрыта грязью и песком, а в правой штанине зияла дыра. Я хотел оформить его и вернуться в участок, переодеться, но получил неожиданный вызов: нарушение общественного порядка в Джошуа-Три, в том пыльном районе, где старые дома соседствуют с трейлерами за проволочными заборами, под охраной злобных дворняг. Когда я подъехал по указанному адресу, то увидел старика, сидящего на террасе, без рубашки и с банкой газировки в руке.