Книга Свитки со старого чердака, страница 14 – Анна Гале, Мария Борисова

Я ещё немного постояла, овеваемая ледяным дыханием Города Магов, и вернулась домой.

Время продолжало течь, как течёт на подставленную ладонь холодная родниковая струйка, лишая чувствительности кожу. Ударили первые морозы, ложился на землю и мгновенно умирал невесомый белый пух.

В те дни прибилась к моему двору большая собака с драным ухом. Тощая, слабая, словно кем-то замученная. Я отвела её в дом: накормила, позволила посидеть у тёплой печи. И собака сидела, и смотрела на меня, а я смотрела на собаку. Потом она подошла, ткнулась носом в мои колени. Я погладила жёсткую бурую шерсть, сказала:

— Оставайся, если хочешь.

И собака осталась.

Минуло два необычайно снежных и холодных дня. На третий, когда непогода улеглась, я отправилась к семье, где недавно зарезали одну из коров — хотела купить мяса. Когда я вернулась, собака ждала меня у ворот, сидя в снегу почти неподвижно — и подалась навстречу, стоило мне приблизиться.

— Замёрзнешь, — укоризненно сказала я и потрепала её за ухом.

За спиной раздался неприятно знакомый голос:

— Да ты дурная!

Я обернулась. Дед Триф, который везде и всюду совал свой нос, стоял на тропе в своём неизменном тулупе и видавшей виды шапке-ушанке. Глаза у старого сплетника были вытаращены.

— Это ж волк! — воскликнул он.

Я пожала плечами. Волк так волк; ручной ведь, меня не трогает. Так я и сказала деду Трифу. Тот суеверно поплевал через плечо и боязливо перекрестился, а я ушла в дом, готовить ужин.

Холод на дворе сменился теплом, тепло — снова холодом. Летом в моём саду всё взрывалось цветением и жизнью, чтобы зимою заснуть и пробудиться вновь по весне. Дни мои шли так же, как и прежде, только тоска порой сдавливала сердце, и совсем не хотелось видеть людей.

Одним ясным утром, на изломе очередного лета, я приметила первое румяное яблоко на ветке — и в этот момент вдруг необычайно остро ощутила, как мир вокруг меня рассыпается на кусочки. Каждый этот кусочек был сам по себе: отдельно — яблоко, отдельно — ветка, отдельно — листья с бархатной изнанкой; и никак было не сложить из всей этой чепухи целую картину, наполненную хоть каким-то смыслом. Ещё, помню, мне вдруг пришло в голову, что если я угощу этим яблоком ребёнка из соседнего дома, ребёнок станет несчастным.

Странное и страшное ощущение длилось всего с полминуты. Потом сердце перестало болеть, и мир снова обрёл смысл, и я сорвала яблоко.

Внезапные тревоги ещё не раз посещали меня, но я довольно скоро перестала обращать на них внимание — до тех пор, пока они не пропали совсем. Я начинала чувствовать, что время во мне словно остановилось, застыло; побелело, как белеет с первыми заморозками роса. И я ходила по безудержно живущему саду, со своим белым временем внутри, и со мною ходил мой бурый волк. Я делала мелкие дела, собирала урожаи, и раз за разом вставало над горизонтом солнце, чтобы снова и снова спрятаться на западе, и шёл за годом год.

* * *

— Тётя, тётя, а вы правда ведьма?

Я поставила на землю полную яблок корзинку, выпрямилась.

Пацанёнок лет восьми смотрел на нас с волком поверх забора, привстав на цыпочки. Его глаза казались чёрными угольками на белом лице. Отчаянный мальчишка — явно ведь боится, но голос не дрожит.

— Так говорят в деревне, — кивнула я. — Чего хотел?