Книга Молчаливая слушательница, страница 73 – Лин Йоварт

Вместе с первым криком Марка, разорвавшим ночную тишину, Джой вновь вспомнила отцовские слова. «Придет твой час». Она знала, что час этот совсем близко.

Февраль 1983 года

— Теперь-то ты его убьешь? – В голосе Рут, по-моему, многовато воодушевления. – Он ведь сознался!

Я делаю глоток «Пассионы». Злюсь, потому что дрожу.

— Я заставлю его страдать.

Подхожу к столу за таблетками. Сестра открывает рот – собирается, как обычно, дать указания. Нет уж, хватит!

— Знаешь что? – Ответа я не жду. – Надоело тебя слушать. Я вынуждена слушать тебя – и его, – пока торчу в этом богом забытом месте, но с меня хватит! Это моя задумка, и я буду делать все по-своему!

Под возмущенный скрип линолеума отодвигаю от стены стол, обхожу его и срываю настенный гобелен – я ненавижу его почти так же, как отца.

— Больше никогда не буду молчаливой слушательницей!

Хватаю коробок спичек со шкафа у задней двери. Вслед мне летит голос сестры:

— В каком смысле? Что ты хочешь сделать?

Я шагаю к мусорному баку и взбираюсь по деревянной лестнице. Ощущаю жар, неизменно пышущий от этого портала в Ад, – я и забыла, до чего тут горячо. И воняет жутко. Задерживаю дыхание. Зажигаю спичку, подношу ее к уголку древнего бархатного прямоугольника. Он занимается быстро, и «Христос» сразу же исчезает. Пару секунд я наблюдаю за тем, как маленькие язычки пламени с удивительной скоростью разбегаются по вышивке. Пугаюсь, что сейчас они обожгут мне пальцы и я уроню этот сгусток огня на сухую траву внизу. Торопливо швыряю горящую вышивку в бак. Вздыхаю. Кричу:

— Катитесь вы все в Ад!

В кухне, кажется, стало жарче, чем на улице. Фиолетовое родимое пятно Рут мелко подрагивает, но я не жалею о сказанном – и собираюсь добавить кое-что еще.

— Меня тошнит от тебя, Рут. Сидишь в своем кресле, никогда ничего не делаешь, только командуешь мной. – Переведя дыхание, падаю на диван. – Я вообще не понимаю, зачем ты здесь.

Она молчит, и я продолжаю. Откуда только слова берутся?

— Думаешь, я не знаю правды о твоем несчастье?

Отвернувшись, вновь шагаю во двор и делаю вид, что не слышу шепот сестры:

— Нет, Джой. Правды ты не знаешь.

По привычке топаю к курятнику, будто за яйцами, и вспоминаю, что так и не побывала у пруда. Действительно ли он пересох? Пекло на улице жуткое, вряд ли в пруду могла остаться вода, но я все равно сержусь на себя – почему не сходила, не проверила? А теперь сил нет. Сочинение планов, споры, бесконечная удушающая жара – все это меня измотало.

Чай готовлю в молчании, не глядя на Рут; она читает «Гордость и предубеждение», словно меня в кухне нет. После чая забираю все лекарства и графики, несу в комнату отца. Он шевелится, но очень вяло.

Кладу таблетки на тумбочку у кровати. В конце концов, отец сам просил оставить их ему – хотел покончить с собой. Вот они, пожалуйста, рядом с непроливайкой и бутылкой «Пассионы».

Только вне его досягаемости.

— Папа, – зову тихонько.

Он с трудом открывает глаза, я склоняюсь ниже.

— Я сообщу в полицию о том, что ты убил Венди Боскомб.

Глаза отца распахиваются шире, он из последних сил трясет головой.

— Нет, – шепчет.

— Да. Пусть все узнают, какой ты на самом деле. Даже если людям плевать на то, что ты творил с собственными детьми, то это никого не оставит равнодушным. Больше ни один человек не захочет иметь с тобой ничего общего.