Книга Роковой 53-й. Смертельные игры, страница 157 – Елена Прудникова

Но, простите, Рюмин уже три месяца сидел на Лубянке с предъявленными обвинениями! Какое может быть «установление личной вины»? Разве что перераспределение, перенос основной вины с Рюмина на Игнатьева — как оно наверняка и было в действительности. Надо полагать, сперва Игнатьев изображал «девочку-ромашку», попавшую в банду уголовников. Какое-то время это работало, но не против Берии.

Однако в альтернативной реальности, создаваемой хрущевскими пиарщиками, все было иначе. Министр ничего не мог сделать, потому что, с одной стороны, его обманул «подлый авантюрист Рюмин», а с другой — он вынужден был подчиниться грубому насилию. Кто был насильником? Ну что за пошлые вопросы! Кто у нас стоит над министрами?

Вернемся к «мерам физического воздействия», оговорам и самооговорам. Действительно, существовала ситуация, в которой людей заставляли давать фальшивые показания на других. Это бывало в тех случаях, когда надо легендировать показания осведомителей. Секретного сотрудника на суд не выведешь, его имя и следователь-то не факт, что знает^[110]. Оперативный отдел предоставлял ему информацию, которую требовалось как-то ввести в дело, и тогда других подследственных заставляли давать показания о том, чего они не знали. Наверняка многим следователям такие простые методы нравились.

Мог ли Сталин в этих случаях давать санкцию на применение «мер физического воздействия»? А кто его знает! Если речь шла, например, о заговоре в Красной армии, чреватом вот прямо завтра государственным переворотом — тут гарантии дать нельзя. Впрочем, в таких случаях НКВД ничтоже сумняшеся арестовывал без санкции прокурора, а уж потом начинал разбираться.

Но к изначально тухлому «делу врачей» это относиться не могло. Если уж у Месяцева сразу возникли сомнения — неужели кто-то думает, что их не было у Сталина? Зачем ему вообще понадобилось лепить это дело?

Как бы то ни было, никаких документальных свидетельств о том, что вождь санкционировал пытки и фальсификацию дел, кроме сто раз разоблаченной «шифровки», никто никогда не привел. В мемуарах тоже никто подобного не вспоминал. Даже Ежов, которому терять было нечего, такого не утверждал. Хотя ему-то был прямой резон снять с себя лишнюю ответственность — у Сталина не имелось привычки отказываться от своих слов. Он и от других вранья не терпел, и себе не позволял.

Есть ли у нас основания думать, что вождь за пару лет кардинально изменился, начал делать то, чего не делал никогда раньше? А какие, простите, основания? Судя по воспоминаниям незаинтересованных в хрущевском пиаре людей, ни поведение, ни манера говорить у него не изменились, разум был полностью сохранен, никаких признаков душевной болезни не наблюдалось. Усталость, раздражительность — может быть, но не кардинальные изменения личности.

К чему я это пишу? А вот к чему…

Существует в информационном пространстве «объяснительная записка» Игнатьева, адресованная Берии и датированная 27 марта 1953 года^[111]. Суть ее в следующем.

После отстранения Абакумова работники МГБ просмотрели все агентурные дела на врачей и не нашли ничего, кроме антисоветских разговоров и жалоб на притеснения евреев. В октябре об этом доложили вождю.