Книга «Я – 11-17…». Ленинградская зима, страница 150 – Василий Ардаматский

Мать открыла дверь и, подняв коптилку, смотрела на сына.

— Ты же весь белый, – тихо сказала она, снимая с него шапку и стряхивая иней. – На работе тебе ничего теплее дать не могут?

— Нельзя, надо, чтобы мы быстрее ходили… – Дима хотел улыбнуться, но щеки одеревенели, были как чужие, слезились, оттаивая, глаза. – Сейчас, мам…

Он стащил с себя тесное, надетое поверх ватника пальто.

— Ватник оставь, печка что-то не разгорается.

— Ну, здравствуй, мамуль. С днем рождения тебя…

Дима неловко ткнулся лицом в плечо матери, она прижала к себе его голову, погладила его лицо:

— Худющий…

— Давно не мылся.

— Ну и дурак. Поесть можешь забыть, а мыться никак! Утром не умылся, значит, уже не человек. Товарищей не уважаешь, на службу плюешь.

— Моюсь я, мама, моюсь, честное слово.

Дмитрий крепко обнял мать. Нет, нет, дома было как всегда – мама его ругала, воспитывала, заставляла мыться. Пахло печкой, и теплые шершавые руки матери – вот они, их можно прижать к щеке, погладить. Впрочем, мать не очень-то терпит нежности.

— Иди-ка к отцу… жар у него, – сказала она строго. – Я печку посмотрю…

Сильно похудевшее лицо отца заросло рыжеватой щетиной. Он отрывисто и хрипло дышал, нижняя губа у него дрожала. Дима наклонился и поцеловал его в висок.

— Ну, что, батя?

— Лихо, сынок. Будто в снегу лежу. Водочки бы выпить. И матери подарок… – отец попытался улыбнуться.

— А что случилось-то? – Дима сел рядом с отцом.

— Что-что… Работают одни бабы. Ну, кран с рельсов сошел. Сами ставили. Тяжелый. Распарились… – отец говорил медленно, с остановками, глаза его очень блестели в свете неяркой керосиновой лампы, висевшей над его головой.

— А у тебя что? – спросил отец.

— Работаем, что ж еще…

Пришла мать, села в ногах у отца.

— Погляди, погляди, сынок, на героя, – с ходу сварливо начала она. – Кран руками подняли. И еще хвастает этим безобразием. Гляди, подарочек мне сделал – явился вон какой…

— Перестань ты меня перепиливать… – отец закрыл устало глаза. – Простыл я, и все. Лучше накрыла бы чем еще.

Мать принесла из сундука не то ковер, не то половик – толстый, из деревенской шерсти.

— Горюшко ты мое на всю мою жизнь, – вдруг нежно сказала она, укрывая мужа. Она положила голову ему на грудь, и Дмитрию показалось, что она тихо всхлипнула.

— Ты что, мама? Мамочка… – сказал он, привалившись к ее плечу.

— Так-то лучше, – прошептал отец.

— Ой, печка-то… – торопливо сказала мать и быстро вышла.

В комнате было слышно, как трещала на кухне плита. Дима достал из кармана малюсенький сверток – норма сахара на два дня. Вдруг ему почудилось, что запахло чем-то знакомым, забытым. Отец беспокойно задвигался на подушке.

В дверях показалась мать. На ней было ее любимое платье в полоску – отец привез ей из Риги в прошлом году. Она несла на подносе три большие чашки, из них шел пар. И… неслыханный, ни с чем не сравнимый аромат заполнял комнату.

— Настоящий чай! – ахнул Дима.

Мать дала ему чашку и села к отцу.

— Ну, вот и собрались… как бывало… – бодро начала мать и вдруг заплакала, закрыв ладонью лицо.

— Мам… ну, мам… ну, что ты, право?.. Мам… – забормотал Дмитрий, опустив голову.

Отец вдруг сердито начал:

— Да что ты, ей-богу. Срам. Гитлер того и хотел. Вот и добился, чтобы мы тут плакали.

— Ты что это говоришь? – возмутилась мать, сразу перестав плакать. – Я просто девочек наших вспомнила.