Книга Над темной водой, страница 166 – Алексей Макеев, Николай Леонов

— Есть, — коротко ответил водитель, включил поворотник, начал выруливать из кармана у небоскреба.

Машина тронулась, вливаясь в вечерний поток. Огни мегаполиса за окном превратились в цветные полосы. Гуров смотрел на них, но не видел. Его мысли уже были там, в полутьме подсобок и кладовых. Он представлял себе, как Макаров, в перчатках размера S (да, это важная деталь, которую он почти упустил), мог оборудовать себе уголок в самом логове конкурента. Нагло, дерзко, с вызовом. Использовать небрежность охраны, суету большого ресторана. Пронести по частям маленький роторный испаритель, точные весы, реактивы под видом гастрономических экспериментов или «фирменных приправ». И потом, в день убийства, когда все были заняты подготовкой к вечернему шоу-ужину, спуститься в это подобие лаборатории, провести финальную стадию синтеза. А потом… а потом как? Как доставить яд к Верещагину? Через подставу? Нет, слишком ненадежно. Через еду? Но еду пробуют. И тут в памяти Гурова всплыла деталь из протокола первоначального осмотра, на которую он тогда не обратил внимания. На столе перед Верещагиным стоял не только салат. Там был и небольшой графин с водой. Личной водой шефа. С его гербом. Возможно, с лимоном или огурцом. Туда можно было добавить что угодно. И это не попробуют. Эту воду пьет только он.

— Стас, — сказал Гуров, не отрываясь от окна. — Прикажи нашей группе в ЭКЦ еще раз внимательно осмотреть ту посуду, что была на столе у Верещагина. Особенно графин для воды. И стакан. Если яд был в воде, то следы, даже микроскопические, могли остаться на внутренних стенках. Даже если его вымыли, современные методы могут что-то найти.

Крячко тут же достал телефон, начал набирать сообщение.

— Думаешь, он подмешал прямо там?

— Нет. Это было бы слишком рискованно. Но графин могли наполнить уже отравленной водой. Где-то в другом месте. И подменить в момент, когда Верещагин отлучился. Или просто поставить новый. В суматохе кухни это возможно. Нужно проверить, были ли на складе ресторана такие же графины. И не пропал ли один.

По мере того как машина приближалась к знакомому району, где располагался «Императорский вкус», внутренняя уверенность Гурова росла, кристаллизовалась, превращалась в холодный, неумолимый алгоритм действий. Алиби Макарова было сильной крепостью. Но у каждой крепости есть слабое место — запасы. Если удастся найти место, где он готовил яд, это будет прорыв. Прямая материальная связь. Оборудование, реактивы, следы. Возможно, даже отпечатки, если он где-то снял перчатки. Нужно искать не просто комнату. Нужно искать следы химической деятельности в нетипичном месте. Запахи. Пятна. Необычный мусор.

— Лев, — Крячко оторвался от телефона, — Доронин на месте. Я ему сказал, что мы едем для уточняющего осмотра в связи с новыми данными экспертизы. Он сначала заартачился, потом сдался. Сказал, что будет ждать. Но голос был недобрый.

— Ничего. Главное — доступ.

«Форд Транзит» свернул на знакомую улицу. Ресторан «Императорский вкус» стоял в глубине, его фасад был подчеркнуто скромным, как и положено заведению для избранных. Но сейчас он казался Гурову не просто местом преступления. Он казался гигантской головоломкой, в одной из потайных ячеек которой лежала разгадка.

Машина остановилась у служебного входа. Гуров не сразу вышел. Он сидел еще секунду, собирая мысли воедино. Все, что было до этого, — допросы, экспертизы, финансовые выкладки, даже этот визит к Макарову — было подготовкой. Теперь начиналась настоящая работа. Работа землекопа, криминалиста, искателя иголок в стоге сена. Он должен был забыть про надменную улыбку Макарова и его стеклянный кабинет. Он должен был погрузиться в мир пыльных углов, паутины, запаха старого дерева и плесени. Там, в этой грязи реальности, а не в чистоте цифр и документов, пряталась истина. Его интуиция, которая всегда сомневалась в гладком алгоритме, теперь требовала действий. И он эти действия совершит. Не для того, чтобы поймать преступника — это будет позже. А для того, чтобы найти точку опоры. Ту самую улику, с которой начнется обрушение всей красивой, отлаженной машины лжи.