Книга Тень за стеной, страница 34 – Валерий Шарапов

«Может, и выйдешь досрочно, если это он тебя завалит. И харчи, само собой…» – он вспомнил, чем угощали в СИЗО, и тотчас к горлу подступило. Уже виделся ему суд, прокурор, мамины слезы, этап в скотском вагоне. Уже шуршало в руках Олино письмо: «Прости. Жизнь идет. Он хороший человек, и дочка уже зовет его папой».

Все эти мысли надувались, как пузыри в болоте, лопались, снова надувались, и Колька не сразу понял, что вернулся Цукер.

— Вылезай!

Он выбрался. Цукер глянул на него, скривился и молча протянул щетку. Пока шло очищение от прошлого, он смотрел и докладывал:

— Оцепление вокруг дома – ничего, Саныч, а чужие ждут в комнате. Еще наряд в ремесленном, у Ольги, думаю, тоже. Похвалишься, чем прославился? На вот, – он плеснул из чайника в стакан на два пальца прозрачной жидкости, – глотни и грохочи с самого начала.

Водка пролилась в горло, обожгла – но одновременно как будто выбила ком, который там обосновался. И получилось спокойно и вполне толково рассказать, как дело было. Самому послушать как бы со стороны и ужаснуться, что это все о тебе.

Цукер слушал, не перебивая, а сам «накрывал на стол» – расстелил салфетку, достал из загашника и вскрыл консервы, положил пару ломтей хлеба. Колька неожиданно вынул и показал фигурку. Цукер присвистнул, мотнул головой, кивнул на свою сервировку:

— Поснедай.

— Не лезет.

— А надо, иначе накроет с голодухи.

Справедливое замечание. Пожарский взялся за нож, выложил немного мяса на ломоть, спохватился и разрезал пополам, чтобы и хозяину хватило. Тот понял, покачал головой:

— Не, я так, – и, плеснув «огненной воды», выпил.

Потом повертел в руках пеструю фигурку, отставил, достал свой пижонский портсигар, открыв, предложил угощаться. Потом курил, пуская дым меж колен, а не как обычно, закручивая затейливыми кольцами и спиралями. И лишь докурив, посоветовал:

— Вот эту пассажирку спрячь подальше, понял?

— Хорошо.

— А с этой кралей, на Каретном, ты серьезно или это…

— Нет.

— Мне до колена. Нет – так нет. Но тут вот что, понимаешь ли ты меня. Допустим, я поверил. Одноглазый – поверит. И Ольга поверит.

— Думаешь?

— Вы дурак, Пожарский, – усмехнулся Цукерман, – она уже поверила. Или, по-твоему, я бы не воспользовался случаем дамской обиды?

Привычно подкатило к глотке, закипело все внутри, а Рома все понял и одобрил:

— Вот, совсем другой коленкор. Приходи обратно в себя, потому как надо думать, ше делать.

— А ше… тьфу. Что, есть варианты?

— А ты уже мужески сдаешься? Никак под топчанчиком Нерчинск изучал, смирялся с мыслью? Ты в ту сторону не думай, туда можешь и не доехать.

— Почему?

— Потому что такие взломщики до зоны не доживают.

Колька не понял, о чем речь. Тогда Цукер объяснил, что имеет в виду, – прямо и не стесняясь в выражениях.

— Ты что?! Да за такие слова!..

— Ну-ну, попортишь гардеробчик. – Цукер, ничуть не испугавшись, стряхнул его руки с ворота. – Ничего ты до сих пор не понял. Ты за ше отбывать собираешься?

— За убийство?

— Очаровательно! Не хватает небольшого винтика: за что ты ее так жестоко выронил?

Колька его пакостные намеки давно понял, но признаваться не хотел. Цукеру это было не надо.

— Ты можешь топорщиться сколько угодно. Важно не то, что ты там с ней сделал, – не сделал, сделал, – важно то, кто у нее папаша и что толкует он. Понял?