Книга Пятнадцать лет молчания, страница 40 – Сергей Иванович Зверев

Но их передышка, купленная ценой огромного риска, была недолгой, обманчивой. Снаружи, сквозь оглушительный, но уже привычный рев бури, донесся новый, нарастающий звук, — низкий, гулкий, похожий на летящий на сверхзвуке тяжелый бомбардировщик.

— Шквал! Ложись! — предупредил Воронов, инстинктивно пригнувшись и ухватившись за поручень; глаза его сузились до щелочек.

Это был не просто порыв ветра. Это был сконцентрированный удар стихии, кумулятивный снаряд, выпущенный самой Арктикой. «Вепрь» подбросило на воздушной волне, он встал почти на дыбы, замер на мгновение в невероятном, противоестественном положении, а затем с оглушительным, всесокрушающим грохотом повалился на левый бок. Калинов ударился виском о выступающий угол радиостанции: на мгновение в глазах потемнело и вспыхнули искры. Свет погас разом. Аварийное освещение моргнуло один раз желтым предсмертным светом и потухло. Они оказались в полной, абсолютной, давящей темноте, лежа на стене салона, которая стала полом. Сверху на них, с грохотом и лязгом, посыпались незакрепленные предметы: канистры с топливом, ящики с патронами, инструменты, личные вещи. Воздух наполнился пылью и запахом бензина.

— Группа, доложить состояние! Немедленно! — крикнул Калинов, с силой отбрасывая от себя тяжелый рюкзак с элементами питания.

— Воронов. Цел. Оглушен, но в строю, — последовал немедленный, глухой ответ.

— Смирнов. Жив. Кажется, отбил руку, но двигаю ей, — отозвался капитан, и в его голосе послышались болезненные нотки.

— Дятлов… В порядке. Машина… Машина на боку. Двигатель заглох. Системы обесточены полностью. Полный кирдык.

Они были в ловушке. Перевернутая, обесточенная, поврежденная машина, заваленная снегом, а внутри — снаряжением, в самом эпицентре арктического урагана. Температура снова поползла вниз. Теперь уже стремительно, неумолимо.

— Активируем протокол «Анабиоз», — сквозь стиснутые зубы, превозмогая накатывающую тошноту от сотрясения и клаустрофобии, произнес Калинов. Это была последняя, отчаянная, почти ритуальная мера. — Достаем спальные мешки «Зимник» с теплоотражающим внутренним покрытием. Греемся химическими грелками последнего резерва. Минимальная подвижность. Экономим кислород. Молчание.

Они с трудом, на ощупь, в кромешной тьме, нашли аварийные спальные мешки из трехслойного материала «Тасилон». Забрались в них, как в коконы, активировали последние гибкие химические грелки «Тепло-2», которые при контакте с воздухом начинали медленно, но стабильно выделять тепло в течение восьми часов. Это был хоть и жалкий и почти символический, но все же — источник тепла в ледяном аду. Он давал им не комфорт, а шанс. Шанс продержаться.

Калинов лежал в тесном мешке, прижав к груди автомат, как единственную твердыню в рушащемся мире. Холод сжимал его виски стальными обручами, вызывая приступы паники, которые он подавлял исключительно силой воли. Темнота была физически осязаемой, она давила на веки, проникала в мозг. Он закрыл глаза, пытаясь отключиться от ужаса реальности, уйти в себя, в тот самый «аналитический центр», который всегда был его неприступной крепостью. Он пытался представлять себе схемы, алгоритмы, потоки данных, дифференциальные уравнения. Но вместо них перед внутренним взором с навязчивой четкостью вставало лицо Захарова. Не врага, не предателя, а наставника. Человека, который когда-то, на таких же учениях в заполярной тундре учил его читать следы на снегу, определять направление ветра по застругам, — выживать. И сейчас — горькая ирония судьбы — урок продолжался. Захаров бросал им вызов не только своими технологиями, но и самой природой, ее первозданной, необузданной силой. Он проверял их на прочность, на стойкость, на право дойти до финала.