Книга Беспощадный целитель. Том 7, страница 10 – Константин Зайцев

— И вот ещё что, — шепнул я напоследок. — Если всё пойдёт наперекосяк — не геройствуйте. Отступаем и работаем вместе, я и Дэмион на острие вы прикрывете. Все ясно?

Кивнули все, даже Лина, которая обычно спорила со мной из чистого упрямства, как кошка царапается просто потому, что у неё есть когти.

Мы вошли в гнездо так, как входят в холодную воду, когда не хотят, чтобы звук волн выдал тебя своим присутствием. Медленно, перенося вес с пятки на носок, задерживая каждое движение. Сколько раз я так заходил во вражеские лагеря мне даже не упомнить.

Первую тварь я взял сам. Подкрался со спины, сложил пальцы щепотью, и короткий тычок некроэнергии вошёл твари под основание черепа, в ту тонкую щель, где спинной мозг ещё не спрятался под кость и где вся здешняя жизнь висит на одной ниточке. Дремоклюв даже не дёрнулся, просто перестал быть. Я опустил обмякшую тушу на пол так бережно, будто укладывал спящего ребёнка, и чёрное солнце в груди качнулось от удовольствия. Чистая и тихая смерть, как говорил Гэ вливая в себя очередной кувшин вина: опыт не пропьешь, а если пропил значит был плохой опыт.

Каждый из нас действовал в своем ключе собирая кровавую жатву. Тем как работа Дэмион, и я залюбовался против воли. Парень увидев как я забрал первую жизнь, растворил свое любимое копье и стал действовать по другому. Теперь он выращивал из кончика пальца короткую ледяную иглу, тонкую и без единого блика, подносил её к шее спящей твари и вгонял одним коротким движением, без замаха, как опытная медсестра загоняет иглу шприца. Лёд входил беззвучно, тварь обмякала, а платиновая чёлка падала ему на ледяные глаза, и лицо при этом оставалось ровным и пустым. Лицо человека, который словно убивал во сне и наяву так долго, что давно перестал чувствовать разницу и ведь ему всего восемнадцать, к тридцати, если он конечно выживет это будет боец экстра класса. Сын егеря работал чисто, и где-то наверху, я был уверен, его покойный отец одобрительно крякнул бы в усы.

Клинок Эйры был тусклым, матовым, она давила всякий блеск в зародыше и его тонкое лезвие филигранно входило тварям в загривок одна за другой, аккуратно, как стежки у опытной портнихи. Только вот холстом были тела тварей. Лина скользила между телами тенью, и плети её не свистели, а шелестели, захлёстывая горло за горлом и передавливая последний хрип прежде, чем он успевал родиться. Алиса застыла у входа, бледная, с расширенными серыми глазами, и стерегла норы так, словно от этого зависела её жизнь.

Семь. Девять. Двенадцать.

Мы выбивали гнездо, как чума выбивает деревню, — тихо, ряд за рядом, и спящие умирали, так и не узнав, что к ним пришла беда. Я считал трупы и почти не верил собственной удаче. Половина. Больше половины. Ещё чуть-чуть, и драться нам вовсе не придётся: вырежем всех во сне, как мясник режет стадо, и уйдём с полными руками, насвистывая.

Вот только удача — капризная сука, и я знаю её слишком давно и слишком близко, чтобы поворачиваться к ней спиной.

Чем меньше оставалось спящих, тем плотнее жались уцелевшие к центру кучи, наваливаясь друг на друга, дыша друг другу в загривки, и убивать тихо становилось всё труднее. Каждая туша, которую я снимал, прижималась боком к двум соседним, и те ворочались во сне, чуя сквозь дрёму, как остывает рядом чужое тепло. Дэмион замер над крупной самкой с занесённой иглой — тварь под ним вздохнула, заворочалась, и он застыл соляным столбом, не дыша, пережидая. Эйра тронула меня за локоть и одними губами выдохнула: «Медленнее». Я и сам видел. Мы влезли в самую сердцевину стаи, в её горячее спящее сердце, где одно лишнее движение поднимало всех разом.