Книга Беспощадный целитель. Том 4, страница 79 – Константин Зайцев

— А терновый венец?

— Так называют марки обычные люди. — Гремлин усмехнулся, но без веселья. — Потому что мы окружаем империю как терновый венец окружает голову. Защищаем, но колем. Империя нас не любит. Графы считают нас дикарями. Церковь Озарённого считает нас еретиками, потому что мы молимся Триединой, а не их позолоченному. Гильдия считает нас помехой. Но когда из разлома лезут твари — кого зовут первым? Не графа с его красивыми солдатиками. Зовут маркграфа и его людей, у которых кровь на руках не высыхает.

Он замолчал. Допил пиво. Смял банку одной рукой и бросил в ведро у двери. Попал.

— Имя Алистер — это имя марки. Так называют детей только у нас. В графствах его не встретишь. Когда ты его произнёс — криво, как баран блеет, уж прости — я сразу услышал. Это наш язык, Мертвец. Ну или то, что от него осталось.

— А ты? Ты служил маркграфу?

— Я служил империи. — Он произнёс это ровно, без гордости и без горечи. — Шесть лет артиллерийской разведки. Группа «Ястреб». Но до армии я жил в марке, как и мой отец, и его отец. Знал рощи, знал обряды, знал, когда луна правильная для сбора трав, а когда — для крови. Потом ушёл, потому что молодой и дурной. Хотел мир посмотреть. Посмотрел. — Он постучал по шине на ноге. — Мир оказался с когтями. В нашем языке Алистер изначально было титулом, даруемым только тем, кто спас людей от нашествия тварей.

Уже прогресс: круг, откуда предки Алекса, сузился до тернового венца, а всего-то стоило выслушать болтливого механика.

Я возвращался в школьный флигель в некоторой задумчивости. Мы проговорили с механиком до самого вечера. Поняв, что я его земляк, он открылся с совершенно другой стороны и куда проще стал относиться ко мне. Я проверил его ногу и сделал чистку раны, в которой снова пыталось начаться нагноение, но немного некроэнергетики в правильной пропорции — и воспаление спало. А Гремлин в это время продолжал рассказывать.

Как оказалось, марки не едины. Каждая из них — совершенно отдельная вселенная, со своими правилами. Но, как сказал Гремлин, я точно из его родовой марки. На мой вопрос, почему он в этом так уверен, он ответил очень просто: имя. То, как оно произносится; в каждой марке сохранился древний язык, и он влияет на то, какой акцент у людей. Гвендолин говорила как уроженка Пен-Искаров, что ещё больше сокращает круг поисков. И теперь мне понятно, что просить найти Миру, но это лучше всего сделать лично. К тому же кроме приятного общения с моей рыжеволосой красоткой в столице графства меня ждёт ещё одно свидание, на которое я просто обязан явиться.

От этих мыслей мои губы искривились в хищной ухмылке, когда я поднялся на второй этаж флигеля. Нужно было приготовить поесть: пиво, конечно, калорийно, но питательная база у него так себе.

Кухня флигеля была позором, от которого у любого повара из дворцовых кухонь случился бы удар. Одна конфорка, одна сковорода с отломанной ручкой, кастрюля с вмятиной на боку и набор ножей, которые тупились от взгляда. Надо будет купить себе кухонных ножей; использовать сталь разлома для готовки — то ещё кощунство, но голод — не тётка, а целитель, который не ест, — целитель, который скоро сам станет пациентом.

Я разобрал пакет с продуктами, купленными по пути домой, и промыл рис на семь раз. Не просто прополоскал водой на раз, как делают тут, а сделал всё правильно. Сначала залить водой, дать постоять, потом руками тщательно промыть и слить мутную воду, и так семь раз, пока вода не станет прозрачной. Целитель Гэ однажды закатил скандал на кухне военного лагеря, когда увидел, что рис промыли всего лишь дважды. «Ты хочешь, чтобы я ел крахмальную кашу, как свинья⁈ Промоешь семь раз! Или я промою твои кишки столько же!» Повар после этого промывал рис десять раз — на всякий случай, потому что старый пьяница виртуозно владел не только скальпелем, но и мечом.