Книга Город Госпожи Забвения, страница 128 – Алекс Феби

Ему придется надеяться на лучшее.

«У+З, том III» оказался не на той полке, стоял повернутый корешком внутрь, поэтому он так долго его искал. Найдя книгу, он отправился прямо в лабораторию, позволяя сияющим страницам раскрыться там, где корешок был треснут. Он не раз интересовался этим заклинанием, но оно страдало излишествами, которые никак не укладывались в его голове, по крайней мере не укладывались таким образом, чтобы сохраниться между использованиями. Вскоре книга лежала перед ним рядом с комбинацией колбы Эрленмейера/комбинации бюретки титрации с набором газовых сопел для форсунок, и эти слова – все они искусно подкрашены, как древняя иллюминированная рукопись с архаичной орфографией – сразу же узнавались. Господин, как он и подозревал, мог бы внести незначительные изменения в собственные воспоминания и, таким образом, вообще избавить себя от необходимости хранить библиотеку, но этот путь был опасен. Спросить Клариссу. Спросить Кларисс. Спросить кого угодно из них за очевидным исключением Натана.

Нет, подумал он, проводя по строке заклинания указательным пальцем, лучше уж перетерпеть небольшое неудобство, но избежать крупной катастрофы.

В далеком-далеком прошлом существовало устройство, которое считывало звуки, записанные на диске, делало оно это с помощью иглы, а магниты преобразовывали эти вибрации таким образом, что на выходе получалась музыка. Палец Себастьяна действовал точно, как игла, под воздействием холста он передавал вибрации в его голосовые связки и запускал в его нематериальной копии цепную реакцию, которая в реальном мире превращала его палец в избыточность концепций вокруг таких понятий, как «скорость» и «растительность», и когда его палец зазеленел, он стремглав обогнул стол, заставив стеклянные трубочки на стеллаже позвякивать в тон его торопливости, и бросился к стеклянному кувшину, где был литр дистиллированной воды. Он окунул в воду палец, и жидкость превратилась в некое подобие мятного ликера, густого и глянцевитого. Он перелил жидкость в пульверизатор и понес назад в сад.

Была уже глубокая ночь, звезды с безлунного неба почти не давали света, но в этом не было нужды – эктоплазменная амбра уже пустила ростки, и получившееся растение было ярким, как живот светлячка. В некоторых старинных книгах это называлось биолюминесцентность. Но после двух струек из пульверизатора оно стало не только биолюминесцентной, но и зеленоватой. Оно увеличивалось в размерах, отросток превратился в нечто похожее на кустик хлопчатника, и Господин, сорвав коробочки, вернулся в свою лабораторию.

Неужели он настолько одинок?

Эта мысль пришла к нему неожиданно. Она была чуть ли не слышимой, как произнесенное слово, которое было уловлено на грани сна и ужаснуло усталого человека настолько, что прогнало сон. Она – эта мысль – хотела знать, следует ли этому сдержанному, владеющему собой, наделенному самосознанием человеку идти на такие хлопоты, чтобы заменить одного из своих лакеев.

Что ж, подумал Себастьян, пусть-ка эта мысль знает свое место. Он был и в самом деле очень одинок, и если его одиночество заставляло его заниматься тем, чем он занимался, то к чему именно эта мысль хотела принудить его?

Хлопчатые волокна изготовляются из внутренностей коробочки хлопчатника, а изолятор делается из того, что он сейчас держал в руке перед глазами – почти невидимый клубок чистых волокон. Когда-то он сплетал их вручную, но к нынешнему времени он изготовил столько изоляторов, что имело смысл создать станок, который делал бы это за него, и он создал такой станок. Вряд ли его стоило запускать ради такой мелочной работы, но он уже отнес этот миниатюрный ткацкий станок в такое место, которое не сразу пришло ему в голову – Беллоуз наверняка догадался бы, – и запустил его вручную, дождался, когда закрутятся маховики, постучал по окошку показателя, дождался, когда давление достигло одного бара, и бросил волокна в приемник.