Книга Птицеферма, страница 47 – Татьяна Солодкова

— Не я. – По тону и короткому ответу можно прочесть… ничего.

А Пересмешник зачем-то делает шаг назад и стаскивает через голову футболку.

Не шевелюсь, хотя и напряжена как натянутая струна. Если я поторопилась с выводами, раньше времени решив, что новичок не станет нападать, что ж, я готова сопротивляться.

Но тот не делает попыток приблизиться. Протягивает мне свою вещь на вытянутой руке.

— Переоденься, – говорит, – пока не подхватила воспаление легких.

С моего мокрого платья срываются ледяные капли, стекают по икрам к босым ступням; ветер продувает насквозь. Пересмешник прав: мне не помешала бы сухая одежда. Но не его же!

Новенький по-своему понимает заминку.

— Она чистая. – Так и стоит с вытянутой рукой. – Я надел ее перед выходом из барака.

Усмехаюсь про себя: вряд ли после Пингвина меня можно напугать грязной одеждой или немытым мужским телом.

Разумом понимаю, что снова принимать помощь от одного и того же человека, чьи мотивы мне по-прежнему непонятны, неправильно. С другой стороны – да пошло оно все.

— Верю, – бормочу и забираю футболку.

Сначала хочу сказать, чтобы отвернулся, но потом решаю, что больше того, что уже видел, Пересмешник не разглядит. Поэтому просто сбрасываю с плеч лямки сарафана и спускаю его вниз. Снимаю через ноги, а не через верх – не хочу выпускать из поля зрения стоящего неподалеку мужчину ни на секунду.

Футболка и правда чистая, до хруста хлопковой ткани. Видимо, она досталась ему из партии новых вещей от Тюремщиков, потому что не пахнет ни мылом, ни сыростью, как пахнет почти все на Пандоре. Вообще ничем не пахнет, только свежей тканью.

С удовольствием опускаю по телу сухую вещь. Пересмешник крупнее и выше меня, так что короткие рукава доходят мне почти до локтя, а длина выходит до середины бедра (Кайра и платья-то носит короче). Сразу становится теплее.

— Спасибо, – бормочу, чувствуя, как кровь приливает к лицу, и радуясь, что собеседник не может этого заметить.

— Я не убивал этого парня, – вновь заговаривает Пересмешник так неожиданно, что вздрагиваю. – Я и имя узнал только после его смерти.

— Но ты улизнул с праздника, иначе не смог бы стать моим алиби.

— Вышел прогуляться.

Ясно. Не скажет. А у меня нет ни единого рычага давления. Да и моральных прав что-то требовать тоже нет. Пусть разбирается Филин. Или Кайра. Впрочем, той нужно от Пересмешника теперь кое-что другое, а не ответы.

— Пошли. – Ныряю ступнями в оставленные на берегу ботинки и поднимаю с земли свой сарафан. Выжимаю, не переставая боковым зрением следить за темной фигурой слева от себя. Не могу, не верю в бескорыстность. – Замерзнешь, – нахожу причину своей спешки в лагерь, хотя ветер стихает так же резко, как и поднялся – тут так всегда, – и становится теплее. А может, мне просто тепло и уютно в чужой футболке?

— Звучит заботливо, – комментирует Пересмешник.

Звучит по-идиотски, но не скажу же я в лоб, что мне неловко находиться здесь с ним наедине. У меня уже все мышцы сводит от напряжения, потому как не знаю, чего от этого человека ждать – нападения или очередной помощи. Я и за оказанную ранее теперь по гроб жизни не расплачусь.

— Пойдем, – повторяю, игнорируя неудачную шутку. Если это была шутка.

Делаю шаг в сторону тропинки, Пересмешник – два широких (все еще слежу за каждым его движением).