Книга Птицеферма, страница 123 – Татьяна Солодкова

— Мне тоже много чего казалось, – огрызаюсь.

Я ведь почти поверила ему. Этому «ему», Пересмешнику. И верила Нику как никому, больше, чем себе. Как он мог явиться сюда и продолжать играть роль, видя, как мне здесь жилось? А если бы я не начала вспоминать? Ведь от меня прежней почти ничего не осталось. Я не только себя потеряла – смысл жизни утратила. Апатия, черная безнадежность, мысли о суициде. А он… молчал?!

В лице Пересмешника что-то меняется – не Пересмешника, Ника, – чувствует неладное. А мне уже все равно. В горле клокочут невыплаканные слезы.

Они бросили меня здесь на целых два года. Плевое задание, пара дней – и ты все вспомнишь… Не вспомнила. И что получила? Зачем он пришел? Чтобы устранить? Составить рапорт вроде: «Шеф, мы ее потеряли»? Не понимаю, не могу понять, почему мой друг, напарник, человек, которого я любила и которому доверяла больше всех на свете, мог появиться здесь и играть роль, водить меня за нос, молчать.

— Что случилось? – бледнеет. Встает, шагает ко мне.

— Жизнь случилась, – выпаливаю пафосно и при этом зло. – Эта гребаная жизнь со мной случилась. – Пусть играет в игры, пусть притворяется. А мне вся эта фальшь уже поперек горла, в печенках. Прислали его меня убить или просто проверить – плевать. Даже если устранить и жить мне осталось недолго – тоже плевать. Сколько бы мне ни было теперь отведено – хочу быть собой. И буду. – Отойди от меня, – толкаю Ника в плечо, заставляя отшатнуться.

Его брови взлетают вверх. Кажется, он правда не понимает. Но я больше не верю. Ни единому слову, ни одному жесту не верю. А ведь только-только начинала верить… К черту!

— Гагара, объясни, что случилось? – И голос такой мягкий, будто бы на самом деле обеспокоен, взволнован моим состоянием.

Жаль, что кричать в полный голос в бараке, где все спят или только просыпаются, нельзя. Кричать мне хочется.

— Гагара? – переспрашиваю. И без повышения голоса удается выразить интонацией весь накопившийся во мне гнев. – А как же Эм? Янтарная? Если называть меня птичьим именем, можно сделать вид, что мы и вправду незнакомы? Что тебе велели? Пулю в лоб? У тебя есть пистолет? Или просто свернуть шею? Момоту же свернул, вряд ли со мной не справишься.

Если раньше мне показалось, что Ник побледнел, то теперь с его лица совершенно сходят краски.

— Янтарная? – неуверенный шепот. И снова – шаг ко мне.

Янтарная… В этом имени тепло и доверие, близость наших прежних отношений. Теперь это звучит насмешкой.

— Твоей Янтарной больше нет, – огрызаюсь. – Она сдохла на Птицеферме.

— Эмбер, – быстро исправляется.

— О да, – подтверждаю с каким-то садистским наслаждением. – Вот мы и вспомнили, как меня зовут. – Голос срывается, всхлипываю. Похоже, у меня истерика. Но осознание этого факта успокоиться не помогает, только раззадоривает. – Ник, как ты мог? Мать твою, как ты мог?

— Эм, у меня не было выбора. – В его голосе слышится горечь.

Не верю. Ни черта ему больше не верю.

Меня накрывает окончательно.

— Проклятый предатель, – уже откровенно всхлипываю.

А затем я, человек, которого годами учили драться, знающий множество болевых приемов и умеющий их применять на практике, вместо того чтобы воспользоваться одним из них, банально и по-женски набрасываюсь на мужчину с кулаками.