Книга Птицеферма, страница 122 – Татьяна Солодкова

— Дай сюда! – Решительно преодолеваю разделяющее нас расстояние и плюхаюсь на лавку рядом. Осторожно дотрагиваюсь до поврежденной руки друга, осматриваю, пытаясь оценить степень повреждений, и с облегчением убеждаюсь, что ничего непоправимого не произошло – ожог верхних слоев кожи, не более.

Ник внимательно следит за моими действиями, руку не вырывает. Прядь светлых непослушных волос упала на глаза, но он не убирает ее, то ли чтобы не отвлекаться, то ли потому, что одна его рука на моей ладони, а во второй – все еще находится ненадетый ботинок.

— Я всегда говорила, что ты балбес, – произношу со вздохом. – А если бы руку оторвало?

Я чуть с ума не сошла, когда он схватился за тот вентиль. Бесспорно, это спасло жизнь всей нашей команде, но можно было хотя бы обернуть руку курткой.

— Брось, Янтарная. Всего лишь ожог. – Естественно, друг хорохорится, делает вид, что ему ничуть не больно. Шут и позер. Сжимаю губы в прямую линию – не до шуток, перепугалась до чертиков. – Не делай такое лицо, я живее всех живых.

— Попробовал бы умереть, – фыркаю, пряча истинные чувства.

— Я же говорил, что ты меня любишь, – беззаботно смеется Ник.

Шутки с намеком про любовь и отношения – теперь это наша «фишка», как выражается Джилл. Шутки, которые шутки лишь отчасти.

— Не льсти себе, – огрызаюсь. – Пошли, герой, тебя нужно сдать медикам.

— Насовсем? – Ник делает жалостливые глаза.

— На опыты!

В ответ снова смех.

— Балбес, – повторяю сквозь зубы…

* * *

Субъективно мне кажется, что проходит целая вечность. На самом же деле, судя по положению всходящего солнца, много времени пройти не могло.

Двор по-прежнему пуст. Приподнимаюсь на локте, осматриваюсь, чтобы окончательно в этом убедиться, потом встаю в полный рост и, пошатываясь и уже не спеша, бреду к бараку. Если теперь кто-то что-то и спросит, могу соврать, что иду из туалета. А вот если бы меня заметили у шахты или на огороде, пришлось бы постараться, прежде чем выдать правдоподобное объяснение.

Некоторое время колеблюсь, но потом все же принимаю решение вернуться в комнату тем же путем, как и покинула ее, – через окно. Жители Птицефермы вот-вот начнут просыпаться, и мне не хочется столкнуться с кем-нибудь в коридоре.

Хватаюсь за край подоконника, подтягиваюсь.

В голове все еще стоят туман и звон – звенящий туман. Если после слов Дэвина у меня практически не осталось сомнений в том, что Ник Валентайн и Пересмешник – один и тот же человек, то только что я в этом окончательно убедилась. Пробелы в «картинках» восполнились, и я четко увидела Ника, услышала его голос. Или со мной в комнате живет мой бывший напарник, или у него есть брат-близнец.

Однако то, что Ник Валентайн – единственный ребенок в семье, помню наверняка.

Переваливаюсь через подоконник.

После «припадка» тело еще будто деревянное, поэтому получается неловко – приземляюсь под окном на четвереньки. А когда поднимаюсь, то встречаюсь с пристальным взглядом голубых глаз. Мой сожитель мало того что не спит, так еще и полностью одет и сидит на кровати: ноги на полу, локти уперты в колени, пальцы переплетены.

— Мне показалось, мы договорились, что отложим ночную вылазку. – Несмотря на то что соображаю неясно, его тон нельзя принять за довольный.

Внутри поднимается волна раздражения. К горлу подкатывает.