Книга Порочный круг. (Не)беги от меня, страница 14 – Юлия Прим

Я старалась только ради него.

Громов это осознал. Понял. Принял. Прочувствовал.

— Беги, Лер, — настаивает смешком, отдаляясь в сторону. — Время нам с тобой пока далеко не союзник.

Забираю пакеты, заглядывая в один из ближних.

— Туфли? — игриво приподнимаю вверх бровь.

А после нахожу в другом пакете ещё и полупрозрачное бельё. В третьем, вовсе, лежит что-то нежнейшее: чёрное и шёлковое, не поддающееся быстрому анализу. Из этого материала может быть выполнено всё что угодно.

Однако важен далеко не фасон вещи, а ощущение, которое она вызывает, прикасаясь к коже. Эта ткань ласкает подушечки пальцев нежнее самого нежного. Выглядит вычурно дорогой. Скользит по коже, будто смазана слоем расплавленного воска или необычного масла. Буквально гладит и убеждает в каждом прикосновении, что станет ощущаться таким невесомым и естественным, как вторая кожа. А сниматься с тела как самое сладкое и волнующее, что приходилось ощущать в жизни.

— Туфли, — подтверждает Громов. — Или ты собралась танцевать в кедах, Тихоня? — подтрунивает надо мной, отсылая жестом в сторону комнаты. — Иди. Ты же хотела. Извини, без цветов. Но, в следующий раз..., — обещает, уверяя, что в следующий так обязательно.

— Я люблю чайные розы, — улыбаюсь одним только голосом и спешу выполнить наказ в виде переодевания.

Скрываюсь за поворотом, шествуя к широкой постели.

Достаю шёлк. Раскладываю по покрывалу платье-ночнушку на тонких бретелях. Смотрю. Любуюсь игрой блеска на материале, пока аккуратно стягиваю свою с себя одежду и рядышком стопочкой складываю.

Бельё ложится на грудь тёмной прозрачной сеткой, подчёркивающей изгибы.

Оно расшито мелким приятным рисунком и ощущается на коже невидимым и невесомым.

Платье покрывает его, игриво пропечатывая рельеф. Будто намекая незримо: решись открыть, прикоснись...

Туфли, как финальный штрих, увеличивают подъём стопы тонким каблуком. Визуально стройнят, напрягают мышцы и вытягивают ноги. Завершают образ, притягивая обзор к острым коленям, над которыми мягко кружится подол невесомого шелкового изделия.

Распускаю волосы из хвоста. Смотрю на своё отражение в мозаике из сотни мелких зеркал. Зачёсываю пальцами локоны на одну сторону. Визуально оголяю шею, будто созданную в этой картинке для поцелуев. Быстро закрепляю этот эффект, заплетая волосы в пушистую косу. Фиксирую резинкой верх на одной стороне, а две трети длины оставляю распущенными.

— Тук-тук..., — слышится от прохода мужским мягким смешком, переходящим в глухой долгий выдох.

— Нравится?

— Больше чем, — выдыхает Громов, прочищая горло. — Ошеломляет.

Ступаю, вперёд совершая первой этот значимый шаг. Улыбаюсь, настаивая:

— Покружишь...?

И он кружит, крепко прижимая ладонь к моей напряжённой спине. Ведёт в чёткие движения ноги и кружит реальность сознания. Обнимает и гладит одновременно, не нуждаясь для ритма в наличии музыки. Её нет, но при этом мелодия есть. Ноты заменяет стук двух сердец, чеканка набоек по полу и хаотичность дыхания.

В какой-то момент тонкая лямка под пальцами Вадима начинает плавно ползти по моему плечу. В другой — ладонь скользит по бедру, задирая вверх платье.

Тону в ощущениях, спорно понимая, когда он успел скинуть в сторону пиджак, а когда, между поцелуями и поглаживаниями я сверху донизу расстегнула его рубашку. Этот водоворот избавления от одежды не заметить и не унять. Он, между нами, как нечто составляющее, необходимое и неизбежное.