Книга Черные тени Ленинграда, страница 85 – Александр Тамоников

— Глубокое ранение в бедро. Артерия не задета, иначе ты бы уже умер от потери крови. Сейчас мы тебя перевяжем и вытащим. Попытаешься сопротивляться — вытащим труп. Понял?

Курьер молчал, только чаще задышал. Пар от его дыхания смешивался с паром от дыхания Бугрова.

— Митьков, жгут и пакет, — скомандовал Бугров, не отводя глаз от курьера.

Митьков, не отпуская руки, достал из сумки индивидуальный перевязочный пакет и самодельный жгут — толстый ремень с деревянной закруткой. Бугров взял его, ножом разрезал ткань брюк над кровавым пятном. Рана была аккуратной — маленькое входное отверстие, почти без рваных краев. Пуля нагана, невысокой скорости после прохождения глушителя, скорее всего, осталась в мышцах. Кровь сочилась, но не била фонтаном. Хорошо.

Он наложил жгут выше раны, закрутил палку. Курьер вскрикнул, тело выгнулось дугой.

— Терпи, — безразлично бросил Бугров.

Он быстро наложил давящую повязку поверх разреза. Руки работали автоматически, пальцы, несмотря на холод, выполняли свою задачу четко.

Пока Митьков удерживал курьера, Бугров поднял сверток, который был тяжелее, чем казалось. Обернут в промасленную кожу, затянут ремешками. Он расстегнул один. Внутри — плоский металлический контейнер, похожий на пачку для папирос, но больше размером, с герметичной прокладкой по краю. Он не стал открывать. Это дело технического отдела.

Обыскал карманы курьера. Внутренний карман полушубка — паспорт на имя Петрова Александра Ивановича, ленинградская прописка, штамп об освобождении от призыва. Фальшивка, но качественная. Во внешнем — ключи, огрызок карандаша, три патрона к пистолету. И фотография. Старая, потрепанная, на ней женщина с ребенком. Бугров на секунду задержал на ней взгляд, потом сунул обратно. Не его дело.

Он посмотрел на часы. Свет от карманного фонарика выхватил стрелки: двадцать три сорок пять. Операция заняла меньше двух часов.

— Встать, — приказал он, поднимаясь.

Курьер попытался опереться на здоровую ногу, но не удержался. Митьков взвалил его на себя, как мешок, перекинув через плечо. Курьер застонал, но не сопротивлялся. Шок и кровопотеря делали свое дело.

Бугров поднял «вальтер», сунул в карман. Взглянул на контейнер в своей руке. Герметичный. Значит, внутри что-то, что боится воды. Пленка? Микроточки? Или просто бумаги, но очень важные.

Он обернулся, сказал в рацию:

— Тень, отходим к точке «Альфа». Машина ждет.

— Понял, — ответил Гробовой. — Иду.

Бугров встал над курьером, которого Митьков уже поставил на одну ногу, поддерживая под мышки. Снег залепил лицо раненого, но глаза по-прежнему смотрели ясно, с ненавистью и вызовом.

Бугров наклонился так, чтобы его слова были слышны только им двоим.

— Смотри на меня, — проговорил он, и его голос прозвучал тихо, почти без эмоций, но с такой железной уверенностью, что курьер невольно замер. — Теперь ты будешь жить долго. Пока не расскажешь все. О каждой мелочи во всей своей долгой, несчастной жизни.

Он выпрямился, окинул взглядом ледяную пустыню, метель, черный силуэт моста. Рация на поясе хрипло прошипела: «Алмаз, я Тень. На подходе».

Где-то в городе, перекрывая вой ветра, билось сердце Ленинграда — ровный, неумолимый стук метронома.

Двадцать три пятьдесят.

«ГАЗ-М1» с затемненными фарами, пробиваясь сквозь сплошную завесу поземки, остановился у черного хода здания на Литейном проспекте. Бугров вышел первым, и его ноги, затекшие после часа сидения, подогнулись в коленях. Он ухватился за стойку двери, подавив волну головокружения. Холод уже не гнал кровь, а высасывал из тела последнее тепло. В ушах еще стоял гул ветра с Невы, перекрывающий стук метронома, который теперь, в тишине двора, пробивался сквозь стены четким, неумолимым ритмом.