Книга Мёд полыни, страница 13 – Екатерина Кожевникова

Сегодня после ужина Стожар забрался к отцу на колени и уснул, уткнувшись носом в пропахшую медом и воском рубаху. Доброслава, напевая себе под нос старинную колыбельную, перевязала на голове покрепче съехавший от забот платок и стала собирать со стола. Мозолистыми руками она ловко перемывала в лохани грязную посуду и отправляла в печь горшок с замоченной кашей – к утру в тепле дойдет и станет сытным завтраком.

Тихо, чтобы не разбудить дитя, Ярун раскачивался на лавке и смотрел сквозь бычий пузырь окна на неприветливую лесную тьму. Сегодня никакие байки не могли его отвлечь от мрачных мыслей и прогнать тревогу.

— Чего ты скис опять? Бабка моя россказнями застращала? – присел рядом и шепотом заговорил Деян.

— Беспокоит меня, что Стожар пугается и спит плохо. А намедни он за печкой Домового искал.

— Прям так сам и сказал про Домового? – улыбнулся старичок.

— Ну, показал, что кто-то ему видится. И глаз один темнеет, а второй – светлым остается. Не нравится мне все это. Как бы он по стопам матери-ведьмы не пошел…

— Ты бы на дите напраслину не возводил. Определил зазря сразу в чародеи. Пойми: он еще кроха совсем, податливый, что твой воск, и окромя отца у Стожара нет другой защиты и опоры. Что ты из него сейчас вылепишь – то и выйдет.

— А ежели не справлюсь? Как я из сына достойного человека смогу вырастить?

— Как-как… примером своим да терпением. Тебе вечно хочется, чтобы все сразу получалось, да токмо самое ценное большим трудом добывается. Здесь так же – сыну дорогу укажи и веди по ней, в обход колдунств всяких. А суеверия, вон, бабке моей оставь.

— Вот уж спасибо на добром слове, – недоверчиво хмыкнул Ярун.

— Всякое сердце теплом и заботой отогревается, всякое зло можно любовью победить.

— Не всякое. Жене моей, ведьме, не помогло бы – слишком людей ненавидела.

— А ты пытался, раз так уверен в том?

Ярун дернул вопросительно плечами и ничего не ответил. Деян посмотрел на него с лукавым прищуром, кряхтя, поднялся с лавки и полез спать на теплую печь, стоящую в самом сердце маленького бревенчатого дома.

А Яруна слова старика задели, заставили задуматься: к Ярославе он добр никогда не был, по наущению матери с детства над ней потешался, и даже когда вырос – человека в ней так и не увидел. А потом все стало еще сложнее – невозможно искренне любить ту, что насильно к себе приворотом привязывает. Но чего Ярун точно никогда не делал – так это не пытался разглядеть в девчонке, которую не любила вся деревня, хоть что-то хорошее и уж тем более не старался с ней договариваться. От собственного сына он так же отворачиваться не мог: как бы ни пугали странности в поведении Стожара, но вся ответственность за дитя и то, каким он вырастет, ложилась на плечи Яруна. «Что, ежели прав дед? Могут ли забота и любовь от тьмы хоть кого-то защитить?» Обдумывая услышанное, он не заметил, как заклевал носом и уснул, облокотившись на стол. Во сне его вновь подзывал до жути знакомый шепот.

* * *

Шли дни, Ярун все лучше осваивал секреты ремесла: стал понимать, как с пчелами обращаться, чтобы ни им, ни себе не навредить; как мед сохранять и переливать; как перегонять его, превращая в целебные снадобья, напитки и лакомства; как отделять воск.

Так еще три месяца пробежали, минули красное лето да золотая осень, землю сковало заморозками. Зима прохладой задышала в спину, наступил месяц груден^[9].