Книга Однажды ты пожалеешь, страница 18 – Мария Летова

Я получила машину на восемнадцатилетие. Отец купил мне права, и все навыки вождения, которые у меня есть, — это то, чему меня научил Дан. Он часами катался со мной по городу, разжевывая азы. Мой стиль вождения — это его стиль вождения. Это тоже одна из тех естественных вещей, которые просочились в мою жизнь.

Поджав губы, я все же открываю сообщение, позволяя Осадчему увидеть, что оно прочитано…

В машине помимо Данияра находится Платон.

Я замечаю его на заднем сиденье за водительским креслом, как только сажусь в салон. Он в небрежной позе. Делает вид, что спит, скрестив на груди руки и прикрыв глаза.

Его веки слегка ползут вверх, и я встречаю направленный на меня взгляд. Этот взгляд, как всегда, прохладный, сдержанно Платон произносит:

— Привет.

— Привет, — отзываюсь я вскользь.

Однажды мой брат подрался в школе. Откуда-то просочились слухи. Грязь. Всякая грязь о наших родителях, и эта грязь прилипла к нам до самого окончания школы. Я научилась давать сдачи, и очень хорошо, так что легко добавляю своему голосу ненавязчивое безразличие.

Я перевожу взгляд на Данияра, отмечая погустевший на лице загар, пробившуюся на щеках щетину, «дачную» одежду — спортивные шорты и майку без рукавов, измятые, будто одевался мой парень наспех. Он выглядит так, словно сел в машину сразу, как открыл глаза.

Дан кладет руку на спинку моего кресла, плечом отгораживая нас от зрителя. Подавшись вперед, обнимает мое лицо ладонью второй руки и целует.

Кофе, мята жвачки.

Его язык раскрывает мои губы, скользит внутрь, и у меня по животу растекается вязкая волна возбуждения.

Я не удерживаю тихий прерывистый вдох, слепо провалившись в ощущения, к которым не успела подготовиться.

— Доброе утро… — Осадчий заглядывает мне в лицо, выпустив губы.

Я не успеваю до конца поднять веки.

Чувствую предательскую дрожь внутри от того, как совпадает его пожелание с моими ощущениями.

Я с силой раскрываю глаза, наполняя взгляд легким вызовом, чтобы спрятать то, в какой кисель только что превратилась.

Дан поднимает уголки губ в улыбке, поймав мой взгляд. Возвращается в кресло, убрав руку, а меня насквозь прошивает ощущение, что эта его улыбка — нечто вроде удовлетворенности, которую Осадчий не показывает в открытую.

Что-то подобное происходит каждый раз, когда он проверяет, насколько я готова к сексу. Дан всегда проверяет. Прежде чем в меня войти, проверяет, насколько я мокрая. И мы оба знаем, что я мокрая всегда, когда ему это нужно. Это одна из тех реакций, которые не скрыть, не замаскировать, даже если мы в ссоре.

Дан мог бы давно прекратить свои проверки, нам они не нужны, но он не прекращает.

Дернув ремень, я пристегиваюсь, а Осадчий надевает солнечные очки, которые висели на горловине его футболки.

— Забросим Платона домой, — говорит Данияр.

Прежде чем он успевает тронуться, я протягиваю руки и снимаю с него очки.

Дан не сопротивляется, не двигается. Снова поднимает вверх уголки губ, дожидаясь, пока я его ограблю.

Я опускаю его очки себе на нос и проваливаюсь в ленту новостей, откинувшись в кресле.

Машина трогается. Всю дорогу до своего дома Платон не издает ни звука. Обычно даже в моем присутствии он не отказывает себе в том, чтобы болтать с братом, но сегодня младший явно в плохом настроении, потому что, прощаясь у ворот, бросает Данияру лишь скупое «пока».