Книга Будь моей, страница 101 – Мария Летова, Мария Манич

Андрей сообщает мне о том, что его нет в квартире. Это делает мою ночь бессонной, а утро размазанным и нервным, потому что вместо слабости теперь я начинаю злиться.

Я злюсь на него.

Злюсь, потому что Андрей звонит мне снова, чтобы сказать: Градский не ночевал в своей квартире.

И никто понятия не имеет о том, где он! Потому что у него, кроме нас и отца, в этом городе нет семьи и друзей.

Я боюсь самого страшного… Что пропажа Софи воскресила в нем старые триггеры. Что могло случиться что-то такое… что-то… что он мог уехать. Опять.

Стоя у окна вечером, я смотрю в густые сумерки и шиплю:

— Какой же ты засранец!

Схватив телефон, звоню Андрею и рычу:

— Этот Роман Гец еще в городе?

Влад

На тумбочке гостиничного номера трещит стационарный телефон, который сметаю оттуда, толкнув рукой.

Перекатившись на спину, пытаюсь понять, который час. Судя по тому, что за окном ровный серый свет, день в самом разгаре. Только не у меня.

Сбрасываю с кровати ноги и задеваю одну из двух пустых бутылок виски на полу. Она катится к окну, гремя так, что башка взрывается. Когда морщусь – тоже. В висках боль. Во рту сухость.

Ебаное похмелье.

Упираюсь локтями в колени, опуская пульсирующий лоб на ладони. Правую простреливает болью, от которой стону. От запястья до кончиков пальцев рука замотана в эластичный бинт, который мне раздобыл шуплый пацан с ресепшена.

В мозгах такой туман, что вчерашний день приходит мне обрывками и какой-то мешаниной в абсолютном угаре.

Я, кажется, все еще пьян, хотя в отключке провел не меньше десяти часов.

Говно в том, что я понятия не имею, где мой телефон. Скорее всего, потерян.

Оглядываю номер какой-то гостиницы, в которую с трудом помню, как попал. Башка отказывается работать. В двух последних сутках у меня вообще до хрена белых пятен.

Но я отчетливо помню, как радостно хлопали заплаканные глаза моей дочери, когда я ее нашел. Прячущуюся от дождя в деревянном домике одной из детских площадок, которые я успел обойти. Напуганную и чертовски маленькую. Мою.

Глаза обжигает. Позорная влага скапливается пеленой.

Твою мать.

Зажимаю пальцами переносицу.

Сколько еще раз я должен проживать это снова и снова? Вместо дикой радости испытывая то боль под ребрами, то головокружение, то желание пустить долбаную слезу.

Радостный вопль: «Папа!» Почти невесомое детское тело в моих руках.

Софи обняла меня, прижалась и сказала, что ушла из сада, потому что увидела мою машину. Потому что ждала меня с самого утра.

И тогда меня сломало окончательно.

— Блять…

Лежащая на подоконнике пачка сигарет вызывает приступ тошноты.

Пустой желудок воет и сжимается. На полу футболка, которую заблевал еще позавчера, после того, как вышел за ворота детского сада, вручив Софийку матери.

Моцарт…

Сглотнув вязкую слюну, думаю о том, что должен ее найти.

Она меня ненавидит?

Я себя ненавижу.

Я не мог быть с ними рядом.

Не мог функционировать как обычный человек, сбрасывая стресс слезами и объятиями. Потому что я долбаная сломанная микросхема! Мои мозги будто пропустили через мясорубку, и я не знаю, кто крутил ручку. Это точно был не я. Единственное, что я знаю, – это со мной впервые. Будто в моей голове двадцать лет сидела часовая бомба, которая рванула два дня назад, вывернув меня наизнанку.