Книга Развод. (Не) вспоминай меня, страница 23 – Марина Ремарк

В зале повисла тишина. Тяжелая. Свинцовая.

Я видела, как представитель «Норда» поправил очки. Как инвесторы начали переглядываться. Лед тронулся. Я почувствовала это мимолетное торжество, эту искру надежды.

Но свёкор не дрогнул.

Он посмотрел на меня с почти искренней грустью. Словно на ребенка, который пытается построить замок из песка перед наступающим приливом.

— Вера, — вздохнул он. — Ты всегда была слишком умной. И слишком"расчётливой" . Жаль, что ты тратишь свой талант на ложь.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Артём Викторович вчера ознакомился с этими документами, — тихо добавил он. — Лично.

Мои пальцы сжали край стола так, что ногти впились в ладони. Боль помогла не сорваться.

— Он потребовал отчета, — продолжал Виктор Павлович. — Он в ужасе. Он не может поверить, что женщина, которую он считал своей опорой, годами обкрадывала его семью. Он попросил меня… оградить его от твоего влияния. Он больше не хочет тебя видеть, Вера.

Я смотрела на него и видела не человека. Я видела механизм. Беспощадный. Смазанный десятилетиями власти.

— Он мне не верит? — мой голос едва не сорвался.

— Он верит фактам, Вера. Своим глазам. И своей памяти, которая по кусочкам возвращает ему истину. Он помнит, как ты требовала доли. Он помнит, как ты угрожала ему разводом и разделом активов. Он вспомнил тебя настоящую.

Я вспомнила Артёма в палате. Его требование «показать документы». Его холодный, ровный взгляд. Его чужой голос.

Отец отравил его. Окончательно. Сложил из осколков его памяти того монстра, который был ему нужен. И Артём поверил. Потому что ему нечем было крыть. У него не было своих воспоминаний, чтобы защитить меня.

— В связи с новыми обстоятельствами, — Виктор Павлович повернулся к миноритариям. — Совет директоров по флагманскому проекту «Речной» переносится. Нам нужно время, чтобы юристы Артёма Викторовича подготовили иск о признании сделок недействительными.

— На когда переносится? — быстро спросил представитель фонда.

— На четверг. Девять утра.

Я замерла.

Четверг.

Сегодня вторник. Вечер.

У меня не было месяца. У меня не было недель, чтобы докопаться до кипрских офшоров и найти конечную подпись свёкра.

У меня было три дня.

Всего три.

Когда я встала, свёкор тихо сказал мне в спину:

— У тебя есть три дня, Вера. Потом акционеры проголосуют без тебя.

Я не ответила.

Я вышла из зала. Я шла по стеклянным коридорам Сити, мимо панорамных окон, за которыми Москва горела миллионами безразличных огней. Я не видела людей. Не видела своего отражения в глянцевых стенах.

Я спустилась на парковку.

В машине было душно. Пахло дорогой кожей и моим собственным отчаянием. Я достала телефон. Дрожащими пальцами набрала номер Артёма.

Гудок. Второй. Третий. Четвертый.

— Абонент временно недоступен. Оставьте сообщение после сигнала.

Я отбросила телефон на соседнее сиденье.

Я смотрела в лобовое стекло. На серую бетонную стену парковки.

Центральная ложь была запущена. Она летела по венам холдинга, заражая инвесторов, юристов, друзей. И самое страшное — она заразила его.

«Ей нужны его акции».

Я закрыла лицо руками.

Я знала, что это капкан. И я знала, что в четверг я буду там.

Одна. Против всех.

Спину мне больше некому было прикрыть. Ну и пусть. Считать я всегда умела лучше многих в этой стране — и в четверг приду с цифрами, против которых им нечего будет сказать.