Книга Уж на красной сковородке, страница 38 – Валерий Шарапов

— По мере работы с пациентом доктор нервничал?

— Да, очень, — призналась медсестра. — Я никогда не видела его таким взволнованным. Но Сергей Николаевич настоящий профессионал, у него всегда ясный ум и твердая рука. Были… — И вновь по щекам потекли слезы. — Я не придала этому значения, решила, что всему виной ответственный заказ.

— То есть вас ничего не смутило. Понятно, Светлана Игоревна. Опишите пациента — после операции, разумеется.

— Даже не знаю… — Она закрыла глаза: видимо, для лучшей работы памяти. — Сергей Николаевич исправлял разрез глаз, сделал ринопластику — усилил хрящевую часть, отчего нос стал массивнее и приобрел этакую благородную горбинку. Он трудился довольно долго, насколько я могу судить, корректировал практически все — форму подбородка, скулы, ушные раковины… Боюсь, что в итоге получился совсем другой человек.

— Можете составить фоторобот?

— Простите, что?

— Описать человека, каким вы его запомнили. А наш художник с ваших слов составит портрет.

— Не знаю, товарищ… Не думаю, что вас устроит результат… — Она словно испугалась.

— И все же попытайтесь. Вам придется проехать с нами. Много времени это не отнимет. Попутно мы решим, как обеспечить вашу безопасность. Да, еще один вопрос, Светлана Игоревна. Хотелось бы получить ответ прямо сейчас. Меняется ли голос человека после ринопластики?

— Не существует однозначного ответа, — медсестра как-то приободрилась. — Нельзя предсказать, изменится ли голос пациента. Это зависит от многих факторов. Сужается просвет в носовых ходах, и может развиться ринофония… проще говоря, гнусавость. Иначе начинают работать мышцы мягкого нёба. От этого меняется специфическое звучание голоса. Меняется площадь поверхности полости носа — это ведет к изменению поглощения звука, что влияет на амплитуду и скорость звуковых колебаний. Отекает слизистая оболочка, и голос звучит по-другому — правда, временно…

Верест вздохнул:

— Благодарю за консультацию. Ну что ж, собирайтесь, Светлана Игоревна.

Составленный медсестрой фоторобот выглядел странно. Он мог принадлежать половине мужского населения страны в возрасте от сорока до пятидесяти. Безликий расплывчатый субъект — такой наденет очки или, скажем, парик и просто растворится в массе населения. Такое ощущение, что Светлана Игоревна диктовала художнику с потолка. С листа бумаги взирало что-то невразумительное, некий собирательный образ. В нем было что-то и от «классического» Зубова — впрочем, еле уловимо.

— Знаете, я передумала, — заявила Арефьева. — Не надо меня охранять. У вас есть другие, более важные дела. Я возьму отгулы — их скопилось предостаточно — и поеду к сестре в Красногорск. У нее свой дом и большая злая собака. Надеюсь, в ближайшее время вы поймаете своего преступника.

Возражений не поступило. На полноценную стражу, гарантирующую безопасность, Светлана Игоревна все равно не наработала. Ради приличия за ней последили, попутно страхуя. Теоретически она могла сговориться с Зубовым, а нападение у почтовых ящиков — лишь для красоты картинки. Но только зря потеряли время. Светлана Игоревна ни с кем не контактировала. Добралась до дома, заперлась. Видно, из квартиры звонила на работу. Вышла, уже преображенная, со спортивной сумкой на плече, заспешила на остановку общественного транспорта. Часто оглядывалась, шарахалась от встречных — в чем не было ничего неестественного.