Книга Выбор сделает Мальвина, страница 70 – Татьяна Миненкова

«Не жалей», — напоминает Ри, когда с моих губ уже готово сорваться участливое «как ты?»

Но жалость ли это на самом деле? Жалость предполагает неравенство, а это странное и трудно поддающееся объяснению чувство я впервые испытала в палате реанимации год назад. Настоящая пытка от осознания, что Семенову плохо, а я ничего не могу предпринять, чтобы это изменить, не могу разделить его боль. Отражение чужого страдания, которое почему-то воспринимается своим. Ри понимающе заявляет:

«Сказала бы я, что это, но не буду».

— Не надо, — одними губами шепчу я, потому что, кажется, знаю ответ.

Знаю, но тоже не произнесу вслух. Темнеет. За окнами пляшут огни фонарей — проносятся мимо, разбрызгивая по мокрому асфальту желтые отблески. Трасса превращается в тоннель, оставляя реальным лишь мир, выхватываемый светом фар — остальное перестает существовать. Дыхание Кости, еще недавно тяжелое и рваное, становится спокойней и глубже.

Сбавляю скорость, чтобы без опаски рассмотреть его профиль в полутьме. Плечи расслаблены, голова откинута на спинку сиденья. Отражение его лица в оконном стекле почти безмятежное. Кажется, Семенов уснул — поездка оказалась выматывающей для нас обоих. Но мне спать совсем не хочется — любопытство не позволяет.

Осторожно, чтобы не разбудить, касаюсь кончиками пальцев его левой руки — той, что в перчатке. Под тканью твердый, чужой, но каким-то образом послушный Семенову металл. Протез обтянут тонким рукавом лонгслива почти до локтя, но выше запястья под ним чувствуются кожа и мышцы. Это странное ощущение противоестественности и нереальности происходящего Костя прерывает сонным:

— Мне станет гораздо спокойней, если ты будешь смотреть на дорогу, Мальвина.

В его тоне нет недовольства, просто усталость, но такая вселенская, давящая, что я хмурюсь и одергиваю руку, словно обожглась. Пальцы впиваются в руль от неприятного осознания, что в этой новой реальности Семенов умудряется сохранять стену между нами даже в состоянии сонной полудремы.

— Ты знаешь, что в московском Склифе проводят операции по трансплантации конечностей? — едва-различимо за рокотом мотора произношу я. — У отца там знакомые, я могла бы…

— Не могла бы, — резко обрывает Костя.

— Но после такой операции пациенты не только пуговицы застегивать могут, но и заниматься спортом и вообще полноценно жить…

Да, я устроила настоящий ресерч, чтобы понять, с чем именно ему пришлось столкнуться. Перечитала массу статей и научных исследований и пришла к выводу о том, что Костя зря себя ограничивает. Но он считает иначе, и снова не дает мне договорить:

— Прекрати, Мальвина. Пожалуйста.

От досады в его голосе не решаюсь продолжать. Покачав головой, увеличиваю скорость и оставляю невысказанные мысли при себе.

«Не стоило использовать слово „полноценно“, Ли. Проблема не в протезе, — хмуро подсказывает Рина. — Она в голове. И ты должна трижды подумать, готова ли к тому, что Семенов навсегда останется таким, как сейчас».

Белеют костяшки пальцев, сжимающих руль. В груди разрастается горячее, болезненное отчаяние от того, что Костя рядом — живой, но запертый в клетке, которую построил сам. И ключ к ней не подобрать.

— Значит, это твое наказание за то, что в тот день перенес реализацию? — вырывается у меня. Не смотрю на него, вцепившись взглядом в полосы разметки и мокрый асфальт. Голос дрожит, но я не могу остановиться: — А если бы не перенес и всё случилось бы не шестого января, а тридцатого декабря?