Книга Берсерка, страница 81 – Наталья Петренко

— Попрощаться. – Обычно речистому Книжнику было нелегко говорить, слова застревали где-то в груди. Он собрался с духом.

— Я хотел посвататься к тебе по весне.

— Я знаю. Рансу говорила.

— Все-то она знает, твоя финка…

— Я бы не пошла за тебя, Кетиль.

— Я знаю, – невесело улыбнулся парень. – Ты берсерка и оборотень, а я не герой из саги и не прославленный воин, как Рагнар.

Торвейг смотрела поверх его головы, щурилась на солнце.

— Да.

Кетиль кивнул, встал на лыжи:

— Удачи тебе, Торвейг.

Он неторопливо пошел назад. Гуннхильд крепко обняла дочь, расцеловала в обе щеки, смахнула набежавшие слезы.

— Я вернусь, – повторила Торвейг. – На своем корабле и с собственным хирдом! Только вы меня дождитесь.

Гуннхильд подумала, что сама в юности была такой же отчаянной. В семнадцать лет не верится, что навсегда – это значит до смерти. Да и смерть – это то, что случается с другими, а сам себе кажешься заговоренным. Сейчас Торвейг уйдет, Винтерхейм скроется за лесом. Больше ее не оборонят родные стены или отцовское слово. Всей защиты – старый боевой топор в руках, да еще вторая природа, чуждая, звериная.

— Я не верю, что ты убила брата. Что бы там ни было на божьем суде.

— Но я медведица. Оборотень.

— Ты моя дочь прежде всего. Мы ведь увидимся еще?

Настала очередь Торвейг заключить мать в объятия. Мимоходом девушка удивилась, какая Гуннхильд, оказывается, невысокая. Матушка всегда казалась ей большой, крепкой, надежной, как скала у берега. Как славно было в детстве, наигравшись во дворе, примчаться к ней и уткнуться в колени! Гуннхильд и Силье учили Торвейг рукоделию. Хоть и ярлова дочь, а лентяйкой и белоручкой расти негоже, мало ли как жизнь повернется. Только вот никто не думал, что повзрослевшая девица сменит иглу и вязальный крючок на боевое железо.

— Увидимся, – пообещала Торвейг.

Ни она, ни Гуннхильд не представляли толком, что значит наказание, определенное судом. Наказание было страшным – отныне девушка нигде не найдет приюта и крова. Про вину Торвейг будут говорить у каждого очага, навеки заклеймив ее братоубийцей. Позор и проклятие падет на Рагнара и весь его род. Если же кто-то захочет отнять у Торвейг жизнь, закон ничего не спросит с этого человека, кем бы он ни был. Хоть даже и рабом. Правда, убить Торвейг Рагнарсдоттир не так просто…

Мать и дочь долго стояли, не размыкая рук. У обеих разрывалось сердце, но глаза оставались сухими. Женщины севера стойки и мужественны, они не привыкли проливать слезы.

Но вот Гуннхильд снова встала на лыжи, махнула ожидавшему ее Кетилю. Торвейг достала из котомки красивый шерстяной платок, накинула на голову Рансу, перевязанную руку устроила на груди у финки. Взвалила ее на плечи, стянула концы плаща в узел. Ничего еще не кончено, так-то! Пока стоит Винтерхейм, ей есть куда возвращаться. Однажды она вернется. И не тайно, под покровом ночи, а ясным днем.

Стойкости Торвейг хватило ровно на две сотни шагов. Когда Гуннхильд и Кетиль исчезли из виду, берсерка осторожно спустила свою ношу и рухнула на землю. Заплакала, закричала, колотя кулаками по твердому слежавшемуся снегу, царапая щеку о жесткий наст. Почему так?! Почему? Как же так, боги?! Тор-громовержец, почему не ударил ты молотом с небес, почему не испепелил лживую дрянь Мерет твой гнев? Как же вышло, что ее ладони не страшны оказались раскаленные угли?