Книга Берсерка, страница 129 – Наталья Петренко

Прав, однако, не пропал. Грамоту он знал, у отцовских работников выучился урманской речи. Полгода жил в лавке усмаря, помогал торговать, толмачил, считал. Там подружился с хмурым великаном Нелюбом, кожемякой. Правда, от запаха краски и дубильных веществ некрепкий здоровьем паренек начал кашлять, хиреть. Раз или два у него пошла кровь носом. Как-то в лавку зашел отец Спиридон, настоятель храма Параскевы Пятницы. Он забрал маленького калеку прислуживать в алтаре, а потом, убедившись, что у мальчика не по годам острый ум, доверил ему помогать переписывать греческие книги.

В храме жилось спокойно и сытно, отец Спиридон был им доволен. Но у Права была цель, даже две. Первая – собрать вклад и внести его в какой-нибудь монастырь для вечного поминовения матушки. В жизни она хоть и носила соболя да самоцветы, радости, почитай, не видела. Так пусть хоть душа ее на небесах улыбнется, стоя у Господнего престола. Прав ужасно стыдился, что с годами облик матери почти изгладился из его памяти. Было ощущение чего-то светлого, доброго, ласкового. Распахнутые серые глаза, большие, широко поставленые, как и у сына, нежные тонкие руки, стройный стан, тихий голос и тихая поступь. В храме Прав подолгу простаивал перед иконой святой Параскевы: светлоликая греческая мученица, пострадавшая за веру, казалась ему похожей на мать.

Еще Прав мечтал выкупить своего непутевого отца. Для этого следовало сначала самому стать купцом и как можно скорее разбогатеть. В долг товар ему никто не отпустит, значит, мальчику одна дорога открывалась – в работники. Прослышав, что двор боярина Твердислава княжеским повелением отдан урманке, которую – вот уж диво! – взяли в дружину, Прав немедленно отправился туда.

У Рансу захолонуло сердце: судьба маленького калеки показалась ей схожей с собственной. Почитай, тоже сирота, хоть и при живом отце, да еще увечный. Она уговорит Торвейг!

Так и зажили вчетвером. Щенка без больших затей назвали Хунд, то есть попросту Пес. С Правом ударили по рукам, заключили «ряд». Отныне мальчик будет работать на Торвейг, как он выразился, «за все».

Мальчишка взялся за дело с небывалым задором. Привел двух здоровых мужиков, которые за сходную плату подновили забор, поправили ворота, вычистили колодец.

Скоро в тереме была новая печь. Торвейг наколола дров, Рансу поставила томиться кашу с салом и луком. Финка быстро осваивалась: вынула горшок ухватом, опрятно прикрыла рушником, нарезала хлеба, выставила на стол горшочек с медом. Духовитый запах наполнил светлую горницу.

Прав знал, что его будут кормить, но не ждал, что девки посадят рядовича за собственный стол. Правду говорят люди, урманка эта не такая, как все. А Рансу-финка вдруг показалась ему похожей на старшую сестру, которой у Жулебича никогда не водилось. Мальчик прочитал про себя короткую молитву, как всегда, положил на себя крестное знамение. Рансу удивленно посмотрела, а Торвейг не выдержала:

— Ты что, веришь в Белого бога?

— Да, – просто ответил Прав.

Прогонят?

— А мать у тебя есть?

— Умерла. Давно еще.

Торвейг почему-то расстроилась.

— А сестра?

Паренек мотнул головой.

— Может, ты знаешь какую-нибудь женщину из ваших, которой нужна помощь?

Прав задумался. К отцу Спиридону иногда приходили люди в жестокой нужде и печали, мужчины и женщины. Старик-священник облегчал чужое горе чем мог. Не только молитвой и добрым словом. Мог дать денег, оторванных от храмового хозяйства, мог собрать прихожан для совместной помощи. Когда старуху Федосью облыжно винили в том, что она по ночам скидывается сорокой, княжеский дружинник по слову отца Спиридона вступился за нее на суде. А подаренный ему самому плащ с соболями священник отдал бедняку, надумавшему обвенчаться с невестой.