Книга Берсерка, страница 125 – Наталья Петренко

Уехала Милава и обратно не вернулась. Ее хватились только через три седмицы, когда знакомый охотник принес весточку от родных воеводиной жены. Дознались, что на корабле том купцы везли товары драгоценные: парчу заморскую, соболей да белок. Налетел с моря урманский ярл-разбойник, почуяв богатую добычу. Чудом уцелевший купец потом рассказал воеводе, что все десять отроков полегли в бою, защищая Милаву. Говорил, что жена его бросилась в воду, избегая урманского плена, но ее вытащили – за красивую бабу на торгу можно было выручить немало.

Радомир почернел от горя. Посулил богатую награду тому, кто принесет весть о Милаве – любую весть. Может, увидит кто рабыню, схожую лицом с его нареченной, и младенца при ней?

Милава как в воду канула. Или вправду канула, утонула, а купец все выдумал, боясь прогневать воеводу? Так горячо, как в то скорбное время, Радомир никогда не молился, но Господь его будто не слышал. Сердце воеводы ожесточилось. Урман он возненавидел люто, черной смертной ненавистью. Поначалу видеть их не мог, речь северную слышать. Когда резались с ними, наказывая за разбой, Радомир вел в бой княжескую дружину. Когда случалось замириться, места себе не находил.

В Новгород урмане частенько наезжали, кое-кто и жил. Купцов было много. Радомир так и не смог к ним привыкнуть и простить за Милаву и сына. Он знал, что родится сын. Красотой пойдет в мать, а ростом и статью в него, воеводу. Радомиру в иных домах приходилось нагибаться, переступая порог. Как мечтал он посадить сына в седло, научить всему, что требуется знать и уметь воину! Проклятый урманский набег разметал эти мечты, как сухой ковыль по степи. Где ты, Милава? Жива ли?

Отец Захарий, священник, года через три сказал воеводе, что не нужно, мол, больше поминать Милаву (крещенную Еленой) как живую. Радомир перестал ходить в храм. Матушка с нянькой на пару подступили было: возьми себе другую жену, выбирай любую боярышню, княжескому гридню не откажут! «Никого больше не введу во двор, – сказал Радомир, – уж не держи, мать, сердца». Да только матушка все одно осерчала, и не на него, бирюка, а на лебедушку Милаву. Приворожила, мол, змеюка. Деревенской девке этакое счастье привалило, вот и вцепилась обеими руками! Из лесного угла – да в стольный Киев-град, в резной терем, шелка заморские носить. Через то и рассорились с жениной родней, матушка сказала, на порог никого не пустит.

Радомиру было все равно. Без Милавы у него будто половинка души осталась, вторую она забрала с собой. Он переселился в дружинный дом, жил вместе со своими воинами, до седьмого пота гонял их, готовя к славным ратным трудам.

Лет через пять перестал, глядя на других детей, представлять, каким мог бы вырасти его сын. Белоголовым, как Милава? Или русым? Одно воевода знал точно: глаза у мальчика будут отцовские, синие, как васильковое поле. Потом отпустило. Чуда не произошло, так чего надеяться попусту. Вот потому и носил Радомир в сердце незаживающую рану. Эта боль позволяла чувствовать себя живым, хоть и наполовину. Чуть легче становилось, когда удавалось убить очередного северного ворога.

Наутро Радомир, как обычно, был на княжеском дворе. И надо было такому случиться, что первым, кого он увидел, оказался ярл Эймунд, предводитель урманской дружины. Три сотни его разбойников будут теперь, случись им сражаться, стоять плечом к плечу с его ратниками. Ярл слегка наклонил голову, воевода коротко кивнул.