Книга Опасная клятва, страница 48 – Вера Окишева

Инструкцию она читала уже на ночь, лежа в кровати, и всё вспоминала слова продавца о том, что Ход позаботился о ней. Да и заново разбирая инцидент в библиотеке, вдруг осознала, что это она его разозлила, а досталось ещё и Юлиане. Нужно было что-то делать, душа была не на месте. Девушка постаралась побыстрее уснуть, чтобы завтра на свежую голову придумать, как ей извиниться перед Ходом, да и позвонить бабушке тоже стоило, может она подкинет дельный совет.

Баба Мара была не в духе! Самое страшное, чего так боялась Фима, случилось, и теперь, глядя с кислой миной на экран своего комфона в малой гостиной особняка, куда к огромной радости девушки никто не заглядывал в такую рань, ей приходилось слушать чуть заплетающуюся от алкоголя речь старшей родственницы.

— Ой, не понимаю я, куда катится мир! — заунывно вещала баба Мара внучке, при этом постоянно качая расстроенно головой. — Несовершеннолетний! — в который раз воскликнула она, рассказывая про внука своей соседки бабы Люси со второго этажа. — А сам с бородой, яйца с кулак, — демонстрация кулака холёной руки бабули была впечатляющего размера из-за увеличивающего эффекта экрана комфона, — а мозгов кот наплакал!

Недовольство бабы Мары можно было понять, ведь именно Митеньку, который, как она выразилась, для первого раза сгодился бы, бабуля приглядела для своей внучки.

— Нет бы этого нежного мальчика окунуть в дерь… — тут бабушка спохватилась, вспомнив, с кем, собственно, разговаривает, поэтому быстро исправилась: — в реальный мир с головой, чтобы ума набрался, а виртуальную ересь выветрить. А она его в армию отдавать не хочет. Испортят мальчика! Тьфу! Двадцать два года парню, а он в армию идти боится. Вот в наше время были мужики! — мечтательно завела бабуля старую песню о главном, томно вздыхая. — Как сейчас помню, Мишка Кроликов, лейтенантик молодой, усатенький, ну помнишь его? — спросила баба Мара Фимку. Та кивнула, так как память у неё была хорошая и все истории бабули она знала уже назубок, и про дядю Мишу тоже. — Сам метр с кепкой в прыжке, а какой мужчина! А как ухаживал? А какие песни пел? А помнишь, какие цветы дарил?

Фима нахмурилась, недоумённо рассматривая бабу Мару, которая явно стала заговариваться. Та резко замолчала, моргнула, так же напряжённо глядя на внучку, потом поняла, что не то что-то сказала и махнула рукой, тяжко вздохнув.

— Испортят! — повторила она рассерженно, а затем и сплюнула, натурально, от души, в сердцах, ещё и по столу кулаком стукнула. — Да его даже и не возьмут в армию! Он же ест за троих! Его же не прокормить! А она голосит: «Загубят кровинушку!» — передразнила свою соседку баба Мара в последний раз и, воззрившись на внучку, продолжила: — Представляешь? Я это выслушивала целый час! А она ноет и ноет, ноет и ноет, как тут не схватишься за лекарство-то, Фимочка, — стала оправдываться она перед внучкой. — Сердце-то у меня не казённое, а нервные клетки не восстанавливаются.

— Восстанавливаются, — устало возразила в ответ Фима, поглядывая на старинные часы на стене. Бабушка изливала душу уже пятнадцать минут, осталось потерпеть минуты три от силы.

— Да что ты понимаешь! — обиженно воскликнула баба Мара. — Говорила же, иди в медуниверситет, вот тогда бы и вякала на бабку!