Книга Храмовница, страница 65 – Елена Тимофеева

— Иного нет, Демира, или ты, или тебя, — устало вздохнул он.

— Шёл по улице ночной! — разорялся меж тем Булат. — Меня ёбнули доской! Нельзя, мать твою ети, и по улице пройти!

— Ох, пойдём, — не выдержала Демира, — уши вянут.

— Балованный он у нас, — с сожалением покачал головой Халзан, — меньшой, жалели да пестовали, вот и вырос скоморох на посмешище.

Недолго простояли они на крыльце, стужа в дом погнала. Вина едва пригубили, глядели в медленно наползающую темноту, на небо, где редкие звёзды открывали, жмурили сонные глазки, на дымок от печных труб, плывущий над городищем. Молчали, слушали тишину, изредка нарушаемую далёким лаем собак. И здесь, среди таких же, как она, думающих о том же, идущих тем же путём, Демира чувствовала себя уверенно, свободно. Вот только боль в груди ширилась, разрасталась, раздирая нутро острыми клешнями. Она требовала крови, за каждую погубленную жизнь в её деревне, за каждый сожжённый дом, за разрушенный храм, за осквернённого бога.

До прихода весны оставалось чуть более месяца, и успокоить кричащую душу можно было лишь одним способом — учиться искусству войны и умению ждать. Теперь, когда она так близко к цели, когда не одинока и сильна, будучи звеном крепкой железной цепи, она должна научиться смирять свою жажду.

День расплаты придёт, всему свой срок. И тогда ничто не спасёт их, как ничто не спасло тех четверых в Магрибском трактире.

Ожидание

Долгой была зима в тот год. Солнечные дни, дав надежду на скорый приход весны, сменились пасмурными, ветреными, откатили время назад, в холода.

День заметно прибыл, но морозы жали нещадно, огрызалась старуха-стужа, не желала уступать престол своей юной, дерзкой и безрассудной преемнице.

Демира ждала. Вечерами подолгу сидела у печи, смотрела на огонь, слушая скабрёзные песни пьяных разбойников да огрызаясь на заигрывания Булата. С каждым днём они становились злее, тоньше, прощупывал её молодой пройдоха, искал уязвимое место. Халзан, да и сам главарь, Хрюша, если случалось оказаться рядом, всегда заступались, беря сторону новой соратницы, и Булат прекращал острословие, обращая всё в шутку. Смеялся, казался добродушно-весёлым и искренним, но в глазах его читалось — нажила себе Демира вечного врага. Вот почему только? Неужто потому, что не разбежалась справлять его капризную прихоть? Глупость же, ребячество.

Хрюша учил её искусству войны, и Демира прилежно и жадно постигала науку. Наставник оказался строгим, поблажек не давал, до седьмого пота доводил ученицу, равнодушно взирал на её боль, усталость и злость. Это с Ливием где-то можно было и остановиться, и посмеяться, и подурачиться.

Хрюша же бесстрастно смотрел на неё, распластанную на земле, измотанную ристалищем, и ронял тяжёлые, как обкатанные водой камешки, слова:

— Вставай! Иди! Дерись! Мсти! Побеждай!

— Ты железный? — однажды спросила Демира.

— Нет, — спокойно ответил он, — ты — железная.

Всякий раз, когда его руки касались её плеч, спины, разворачивая, выправляя осанку, показывая, как встать, как занести меч для удара, Демиру охватывало ощущение живого, сильного, но мягкого тепла. Какое исходит от хорошо протопленной и остывающей печи, от берёзовых дров, нагретых летним днём, от родной земли, когда по ней босиком ступаешь.