Книга Храмовница, страница 37 – Елена Тимофеева

Государь утёр вспотевший лоб, перекинул кнутовище с руки на руку, остужая пылающие ладони, раскрутил ремень и стеганул со всей мочи. Просвистев в воздухе, кнут опоясал тонкую талию мятежницы, красные брызги разлетелись вокруг, глухой стон сорвался из её закушенных, спекшихся губ. И услышав его, Аль Магруф остановился, опустил обмякшие руки, качнул чреслами, раз, другой, и застонал от наслаждения, закатив глаза и обронив кнутовище.

Солдаты, ранее насытившие свою плоть болью мученицы, понимающе запереглядывались, закивали. Сладкая девка, что говорить, такую, что еть, что пороть — одна радость. Жаль, недолга утеха, ещё разок бы так порезвиться, да не выдержит, слаба, нынешней же ночью испустит дух. Вон, как иссечена спина, да по ногам всё течёт и течёт кровь, видать, чей-то могучий уд днище ей распорол. А поделом! Не перечь воле государя!

Так, переговариваясь, обсуждая развлечение, поплелись в казарму грозные вояки, готовиться ко сну да встречать завтрашний, ещё один день нудной службы. Редкий раз такая забава перепадает, теперь уж нескоро посчастливится!

Сумерки окутали столицу Киммерии, взошла луна, ветер подул, коснулся прохладным крылом изрезанной ремнём спины пленницы. Демира с трудом подняла голову, окинула пустую площадь мутным взором. Воды бы глоточек! Остудить пересохшее горло, смочить пылающие виски!

Сознание уплывало, и в последнем его проблеске обратилась она к Солнцу, прощаясь с ним, понимая, что рассвета нового дня уже не увидит.

Когда ночь укрыла город лиловым плащом, во дворец пробрался вор. Демира видела сквозь пелену горячки, как крадётся, прижимаясь к стене, проворный рыжебородый толстяк. Он бесшумно ступал босыми ногами, придерживая на плече связанные за голенища сапоги, вслушивался в тишину. Юркнул в нишу, вовремя спрятавшись от идущих дозором караульных, а когда шаги их стихли, быстро миновал освещённый квадрат площади. Остановился подле столба, оглядел избитую, полубеспамятную девушку, покачал головой, побежал вперёд и скрылся за углом.

Вскоре вернулся, таща на спине торбу. Опять взглянул мельком на умирающую и остановился. Подошёл ближе.

Чёрные глаза пленницы смотрели на него, но видели другое лицо. Кровавая корка рта шевельнулась в улыбке.

— Дедушка! — еле слышно прошептала мученица.

Вор озадаченно оглядел себя, поскрёб бороду.

— Вроде не седой, — изрёк степенно. — Это тебе блазнится в горячке, девка. На-кося! — Снял привязанный к поясу бурдючок, выдернул пробку и поднёс к её губам.

Демира жадно глотнула, поперхнулась, закашлялась, пролила на грудь.

— Эх, бедолага! — жалостливо вздохнул вор. — Пошли отседа, неча тут делать! — Снял с пояса кинжал, перерезал веревки, подхватил слабое истерзанное тело, шепнул в ухо: — Молчи только, не стони, не вздыхай, а то не выберемся, поняла меня?

— Домой, — прошептала она.

— Домой, — согласно кивнул он, перебросил её через плечо, подбежал к стене и прошмыгнул в арку, ведущую к старому, забытому потайному ходу за дворцовые стены.

Врачевание тела

— Ты очумел, что ли, Ливий? — Барсук присвистнул и покрутил пальцем у виска. — В такую пору злой хозяин собаку из дому не выгонит! Не пойду!

Агропу заливало дождём. Гремел гром, сверкала молния, ветер ревел, обрушивая на крыши домов мутные реки. Дерзко и стремительно вступала в свои права осень, сгоняла над столицей серые тучи, обрывала жёлтые листья с деревьев, омывала дома и улицы, к зиме землю готовила, как усопшего к погребению. Осень знала дело своё, в назначенный час приходя, студила холодной водою и передавала безмолвный безжизненный город Моране-Зиме. Облачала владычица стужи в белый саван жилища людей, укрывала на долгие месяцы, что проходили, будто скучные сны, и между утром и вечером не было разницы.