Книга Храмовница, страница 20 – Елена Тимофеева

Ей навстречу из коровника выскочил Гир Сен. С опухшей мордой, непроспавшийся, в одной исподней рубахе. Пошёл в нужник да перепутал, не ту дверь отворил. Не разглядев, башкой о балку треснулся, в навоз ступил, соскользнул ногою, пролетел вперёд и шмякнулся в корыто с помоями. Подниматься стал, зацепил рукою вилы, огрёб по хребту тяжёлым черенком. А выходя, на грабли встал и по лбу получил.

— Не сарай, а чертоги Аида, чтоб вас всех разорвало! — рявкнул, увидев Демиру.

— И ты не болей! — спокойно отозвалась она.

Ворча и сквернословя, Гир Сен потопал в нужник. Далер вернулся в дом, забрал свою суму с оброчной грамотой, печатью, пергаментами и чернильницей.

— Ты к государю близок, добрый человек? — спросила Зофья, нарезая хлеб к утрене.

— Нет, девочка, я лишь оброчный писарь, — отозвался он, садясь на лавку. — Вот, — с усмешкой кивнул в сторону двери, — начальник мой, что в помоях искупался, он Аль Магруфу о каждой собранной подати отчитывается.

— Упроси его, — взмолилась Зофья, — чтобы поклонился правителю, оброк нам хоть на треть уменьшил! Не вытянуть нам, Далер! На эту зиму зерна хватит, ещё с прошлой осталось, хвала богам! Но ежели кажный год вдвойне платить будем, голодовать станем! Ведь на посев оставлять надобно, скотину ещё кормить!

— Даже думать забудь! — Его глаза вмиг застыли серым свинцом. — Не станет Гир Сен просить о вас, а стал бы — не дал бы государь поблажки!

— Тебе сестра моя приглянулась… — Зофья голову опустила.

— Ты её за оброк, никак, торгуешь? — Усмешка презрения скривила его губы.

— Ты что? — Она отпрянула назад. — Как подумать мог? Как язык твой повернулся такое сказать? Ради неё, ведь храм Солнца с деревни кормится, сократи оброк!

— Да не могу я, девица! — Далер схватил её за плечи — этой-то касаться можно! Вгляделся в глаза, такие же ясные, полные живого огня, как у Демиры. — Мой глас — писк комариный! — вздохнул с сожалением. — Не по доброй воле я на этой поганой службе! В моих силах бы изменить всё, так не ездил бы по весям с печатью!

— Ну-у! — В дом ввалился Гир Сен, кое-как замывший с рубахи помои. — Корми нас, хозяйка, да в путь!

Зофья сноровисто налила молока, подала трапезникам по куску хлеба. Целый каравай с собой ещё завернула, творога, пива баклажку. Чтоб поперёк глотки встали поборникам эти харчи!

Рассиживаться некогда было. Быстро поели, вышли из дома. Рика рубила в корыте крапиву для кур и даже головы не подняла, не глянула в сторону сборщиков. Скорей бы со двора убрались, дармоеды бесстыжие.

Подошла Демира, отворила ворота на улицу. Гир Сен, почёсывая живот и сыто рыгая после молока, вышел первым, за ним Далер. Телеги с мешками и прочим добром уж на дороге стояли, и солдаты в сёдлах ожидали приказа трогаться в путь.

— Прощай до грядущей встречи, — тихо сказал Демире Далер. — Думать о тебе все дни буду.

— Поезжай с миром, — напутствовала она, и когда он садился на телегу, опять ощутил затылком прикосновение её губ.

Обернулся. Она стояла, смотрела на него, улыбалась… А во взгляде такое было… Так смотрят, когда на век прощаются, вбирая в память облик, зная, что не увидятся более. Дурное предчувствие сжало холодом сердце, но он отогнал прочь тревожные мысли. Улыбнулся ей, махнул рукою, хлестнул легонько коня. Заскрипели колёса по пыльной дороге, и опустела улица. Не стерпел Далер, оглянулся. Не ушла она, вслед смотрела, покуда не скрылась за лесом последняя телега обоза.