Книга Храмовница, страница 184 – Елена Тимофеева

Быстро смекнула командующая, где лучников расставить, чтоб стрелами охрану поснимать. Понапрасну полным числом отряд свой привела, делать тут нечего, десятком справились бы. Порешали, как с рассветом перещёлкают псов сторожевых, ровно семечки, да кандальников-золотомоев вызволят, и пошептаться успели, чем товарищей порадовать. Помнила атаманша, что ниже по течению затон есть, рыба там нерестится, наловить можно. Обо всём договорились, в обратный путь собрались, солнце почти уж село, да вдруг вышел на берег человек, ростом высокий, черноволосый, с хищными чертами лица, с тонким, книзу загнутым носом, будто клюв у коршуна.

Вскинулась Демира, ровно молоньёй её прошило, метнулась к оконцу, не вскрикнула, а всхрипнула задавленно. Вдохнула коротко, и ладонь Халзана закрыла ей рот, погасила рванувшийся из нутра страшный пронзительный крик.

Сильные руки перехватили её, болью в узел скрученную, оцепеневшую, готовую камнем сквозь камень пройти, кинуться чрез проём в скале, упасть хищной птицей возмездия, подмять под себя и рвать когтями.

Видел Далер, как отхлынули все кровинки со спокойного лица Халзана, белым, как измытые дождями кости, стало оно, лишь глаза чёрными ямами зияли.

И глаза Демиры такими же стали, мёртвыми колодцами в срубах из выхлестанными ливнями белых костей, и кричали безмолвно в нестерпимой муке.

По вздувшимся венам на руках Халзана понял Далер, каких усилий стоило ему сдержать Демиру, бесконечно долго хрипящую сквозь его пальцы. Потом он отнял ладонь от её лица и прошептал:

— Твой он. Твой. Живым возьмём.

Демира выдохнула, будто последний глоток воздуха исторгла из пересохшего горла, и замерла, оцепенела, всматриваясь в спокойного, уверенного в себе человека. Она вся стала взглядом в этот миг, дотла сжигающим, в прах обращающим, сгрызающим дочиста, как зубы голодающего сгрызают сухую хлебную корку.

Халзан развернул её к выходу и повёл, онемевшую, ставшую покорной. Когда из пещеры вышли, стемнело уже, но полная луна светила над горой, тропа ясно виднелась. Прошли сколько-то, и, когда убедился средний брат, что в себя пришла Демира, обернулся к Далеру и спросил:

— Запомнил?

— Запомнил, — ответил бывший оброчник, поняв в тот миг, зачем взяла его с собой атаманша.

— Мой он! — глухо выкрикнула Демира, рванулась из рук Халзана, отступила на шаг, смотрела с угрюмой решимостью.

Лунный свет подчёркивал тонкую лепку её скул, оттенял черноту глаз, углубляя их провалы, и средний брат в который раз уже залюбовался её мрачной, резкой красотой. Из ближников Демиры он один понимал всю горечь её одержимости, губительность, необратимость беспощадной, опустошающей мести. Он один терзался вопросами: как жить им дальше, когда завершится кровавый путь? Что останется позади, что увидит она, обернувшись: зарево пожарищ и груды мёртвых тел? Как выходить ей на чистую дорогу, в каких реках омываться? Булат о том не думал, живя единым днём, деля с подругой безрассудство с горячностью порывистой молодости. И прежний атаман сам кормил её месть с ладони, взрастив в ней воина и сделав своей правою рукой.

Осознавал Халзан весь ужас дня грядущего, но не сдерживал демона неистовства Демиры. Не потому, что бессилен был перед чарами этой жрицы смерти, а потому, что понимал неумолимый закон жизни: рождение к свету идёт через кровавую купель, из тёмной бездны.