Книга Храмовница, страница 102 – Елена Тимофеева

Хрюша трижды за ночь просыпался. Вздрагивал, приподнимался, боясь, что не увидит её рядом, что всё пригрезилось. Выдыхал облегчённо, убедившись в чуде реальности, вслушивался в тихое ровное дыхание Демиры, гладил рассыпанные по его руке тёмные её волосы и засыпал, успокоенный. А на рассвете, залюбовавшись любимой, не сдержался, наклонился, коснулся губами её щеки. Она открыла глаза, улыбнулась, потянулась навстречу, разнеженная, сонная, полная уютного домашнего тепла.

И опять они любили друг друга неистово и нежно, а потом долго лежали молча, обнявшись, переплетясь руками.

Когда встали с постели, неторопливо одевались, умывались, опомнился атаман, что повязка так и валяется рядом с кроватью, а Демира видит его при дневном свете. Что-то говорит, улыбается, и безмятежно лицо её, не искажается страхом или жалостью, тихим умиротворением сияют глаза. Прав оказался Халзан, меньше всего её тревожило Хрюшино уродство. Не замечала она его, потому что смотрела вглубь, видела его душу.

Но когда он поднял свёрнутую вчетверо полосу ткани, Демира, не говоря ничего, мягко отстранила его руки и сама завязала, крепко затянув узел. Ещё раз без слов напомнила, что принимает его таким, как есть, и этот утренний ритуал — всего лишь простая часть их жизни. Хрюша понял и, глубоко растроганный, обнял Демиру, прижал к себе, пряча на широкой груди её лицо, и какое-то время они постояли так.

Не хотелось ни ему, ни ей выходить их комнаты, но дела требовали присутствия атамана, новая битва предрешалась.

Когда они сошли вниз, разбойники, хлебающие кашу, побросали ложки, вытаращились на Демиру, одетую в доху начальника, до колен пристойно прикрытую, но нижняя рубашка выдавала свершившийся грех, смеясь белизной вчерашней истаявшей невинности. Неприбранные волосы молодой разбойницы рассыпались по спине, голубые полукружия залегли под глазами — след бурной ночи, улыбались припухшие, зацелованные губы. Всё понятно было без слов, никто ничего не спросил. Лишь Булату смолчать невмоготу оказалось. Как всегда ехидством стрельнул, прежде, чем успел упредить Халзан, отвесить братишке привычный подзатыльник:

— Откуда вы такие ясные? Куда хаживали с раницы, что к столу припозднились? Да не ограбил ли вас кто, что одну одежу на двоих поделили, лишь бы срам прикрыть? Чем это вы занимались, а?

Демира, улыбаясь отрешённо, почти блаженно, подошла к нему и тихо сказала, садясь рядом:

— Мы, Булатка, с атаманом любовью занимались. Я теперь его полюбовница. Подстилка атаманская. Знаешь, как здорово?!

Хрюша аж крякнул и закашлялся. И разбойники застыли, хлопая глазами.

— Садись, чего ты, — Демира потянула его за рукав. — Ещё чего спросить хотели? — кивнула товарищам.

Хлопцы молчали, смущённо покашливали в рукав, очи отводили.

— А, да! — вспомнила Демира. — Знаю, какая дума ваши головы мает! Нет, не принуждал он меня, сама пришла, по доброй воле. Мой это выбор был. Теперь всё, вроде.

— Ох, девка! — обрёл, наконец, дар речи Хрюша. — Твоим языком да горох молотить!

— Да полно тебе, — отмахнулась она. — Зато ясно всё, сплетен не будет.

— Я рад, — негромко произнёс Халзан. И хоть голос его прозвучал сдавленно, а взгляд сухих глаз выдавал подлинные чувства, но говорил он искренне, от души. — Береги её, брат. Берегите друг друга.