Книга Замужем за Горынычем. Второй сезон, страница 50 – Мариэль Сальвия

И только между Гораном и его матерью стояло ударопрочное стекло. Вежливое, прозрачное, звуконепроницаемое, и были все подозрения так считать, что и пуленепробиваемое. Муж говорил с матерью о деле, о погоде, о старой ступе, но никогда не спрашивал про страницу, ни слова не произнёс о личном. Невысказанное повисало в воздухе каждой комнаты, где мать и сын оказывались вдвоём. Анастасия видела, как Воилада Драгомировна смотрит на сына, когда Горан не видит. Как сын смотрит на мать, когда не видит она. По отдельности эти взгляды были красноречивее признаний. Вместе они не совпадали никогда, как будто кто-то нарочно развёл их по разным берегам, чтобы, не приведи судьба, они не встретились.

* * *

Отдельная жизнь эти дни шла и во дворе, и жизнь эта заслуживает непременного упоминания.

Началось с того, что Забава, выйдя вечером первого дня вытрясти скатерть после праздничного ужина по случаю долгожданной встречи, обнаружила, что ступа мокнет под начавшимся дождём, и, поколебавшись, вынесла ей старый зонт, который приткнула сверху на манер шляпы.

— Это ещё что? – прогудела Степанида.

— Дождь же. Вы намокнете.

— Я дуб морёный, девка. Меня сто лет вымачивали, прежде чем долбить. Мне твой дождь, что…. –. Ступа замолчала, видимо дальше в её словах должно было прозвучать что-то совсем не цензурное, а она всё-таки была в городе, и не хотела произвести впечатление бескультурного сельского транспорта. И Зонт, не сбросила. – Ладно. Пусть висит. Ради… фасона.

Со второго вечера Забава стала выносить во двор чай. Блюдце ставилось на дно ступы, и каким образом транспортное средство употребляло напиток, оставалось загадкой природы, но блюдце всякий раз оказывалось пустым.

А ещё ступа и юная ведьмочка разговаривали. Точнее, Степанида ворчала, а Забава слушала, поскольку быстро выяснилось, что трёхвековая ступа одинока, как и её хозяйка, только скрывает одиночество хуже, потому что деревянная и врать не обучена.

— Хозяйка-то, – гудела Степанида, понизив голос до шёпота, от которого дрожали стёкла первого этажа, – хозяйка, девка, по ночам не спит. Думаешь, старость? Как же. Она письма пишет. Каждую осень, в одну и ту же ночь, сядет и пишет. Долго. А потом жжёт их. Ни одного не отправила за сорок лет. Я как-то спросила: «А кому хоть пишешь-то?». А она мне: «Тому, Степанидушка, кому написать нельзя, а не писать – сил нет». Вот и весь сказ. Полетели дальше.

— А вы не знаете, кому?

— Знаю, – неожиданно призналась ступа. – Я, девка, транспортное средство. Я все её дороги помню. И ту, сорок лет назад, самую длинную, тоже помню. Туда-то мы летели вдвоём, а обратно… – дерево скрипнуло, будто ступа передёрнула несуществующими плечами, – обратно уже втроём. Больше не спрашивай. Я старая, я болтливая, а про это – молчу. Про это у меня в самой древесине запрет сидит, хозяйка вживила. Одно скажу, и то потому, что ты чай мне носишь, ты за неё не бойся, она кремень. Ты за молодого бойся. И сама берегись. Тот, от кого мы сорок годков летаем, он, девка, не догоняет. Он ждёт на месте прилёта. Всегда. Вот такая у него порода.

В ту ночь Забава долго не могла уснуть, взяла свою тетрадь с делом на пасеке, перевернула на чистую страницу и написала первую строчку: «Обратно уже втроём. ВТРОЁМ. Кто третий???»