Книга Замужем за Горынычем. Второй сезон, страница 37 – Мариэль Сальвия

— Это и был договор, – тихо закончил мысль старого ворона Кодекс. – Бортей Мёдович не мёдом торгует, он в преемственность вкладывается. Ему не догляд нужен, ему нужна уверенность. Дух-хранитель без будущего – это… – молодой ворон поискал сравнение и нашёл своё, понятное, – это документ, у которого истекает срок действия и нет отметки о продлении. Он не умирает, Забава. Он сам себя списывает, потому что не видит, кому он дальше нужен.

За окном устало гудели пчёлы, будто прислушиваясь к разговорам в доме.

— Так продли! – Ведьмочка даже привстала и опёрлась на стол руками, нависнув над юношей. – Отметку эту о продлении! Ты же знаешь формулы.

— Знаю. – Кодекс аккуратно выровнял грамоты на столе, уголок к уголочку. – В том и сложность, что помню я их целиком. Формула передачи – это не «прочесть слова». Это преемник, стоящий перед хранителем, называющий себя и дающий обещание. Искреннее, Забава. Бортей Мёдович тысячу лет слушает людские и нелюдские обещания. Хранитель фальшь отличает от правды лучше любого суда Макоши. Обещать должен тот, кто и вправду собирается… – голос Кодекса споткнулся, – собирается быть здесь. Годами. Всегда. Пасека, Забава, – это не должность. Это дом.

— Ну да, – сказала Забава. – И что?

— Что – что?

— Ты помнишь формулы. Ты наследник этого места, Савелий Карлович тебя звал. И обещать должен ты. Что тебя останавливает?

— Меня останавливает, – медленно проговорил Кодекс, – что я восемь лет не мог доехать сюда даже в гости, Забава. На два выходных дня. А ты предлагаешь мне пообещать тысячелетнему духу «всегда». У меня архив, служба, должность, карьера, город. У меня… – он посмотрел на неё и не договорил, но недоговорённое повисло в воздухе яснее сказанных слов «у меня ты». – Обещание, в котором сомневаешься, для Бортея Мёдовича хуже отказа. Отказ он хотя бы честный. А я приеду, скажу ему «всегда», сам себе не веря до конца, и убью его быстрее, чем моё молчание или время. Я не хочу его убивать.

Савелий Карлович у печи не проронил ни слова. Только смотрел на бывшего ученика чёрными блестящими глазами, и было в этом взгляде что-то от взгляда Макоши над весами. Старый ворон знал, что чаши качаются, и знал, что подкладывать на них гирьки со своей стороны – последнее дело.

— Пойду пройдусь, – Кодекс встал и вышел, задев плечом косяк, чего с ним не случалось никогда.

Забава посидела над тетрадью. Записала: «Формулы есть. Наследник есть. Проблема только в том, что наследник не верит, что имеет право обещать». Подумала и приписала ниже, крупно: «ГЛУПОСТИ». Потом встала и пошла за Кодексом следом.

* * *

Забава нашла его на дальнем склоне, среди ульев. Юноша сидел в траве, обхватив колени, совсем по-мальчишески, насупившись, и смотрел, как солнце садится за липы.

Закат на пасеке был отдельным явлением природы. Свет шёл низкий, густой, и в нём всё становилось медовым. И трава, и белёные бока ульев, и лицо Кодекса, и даже воздух, в котором плыли по домам последние рабочие пчёлы, тяжёлые, с грузом. Пахло воском, чабрецом и нагретым за день деревом. Тишина стояла громкая пасечная из гуда, шелеста и покоя.

Забава села рядом с вороном, не спрашивая разрешения, потому что за последний год выяснила, что разрешения он не даст никогда, а рядом ему всегда нужно.