Книга Замужем за Горынычем. Второй сезон, страница 35 – Мариэль Сальвия

Стало непривычно тихо, только мошкара стукалась о лампу. Кодекс разглядывал узор скатерти, рискуя прожечь на ткани дыру, Забава смотрела на него, а старый ворон глядел на обоих сразу, и по лицу его было видно, что этим взглядом он тоже ведёт какую-то свою, стариковскую запись в иной книге, чем просто учёт пасечника. «Июля такого-то дня. Птенец дома. Благодарение».

* * *

Участок номер тринадцать товарищества «Заречные зори» встретил Горынских в точности так, как описывал Огурцов. Заросшая тропа от калитки к старому домишке, бурьян-трава на месте огорода, развалюшка с провалившимся крыльцом и лесок за ним, тёмный, заваленный буреломом так, что дальше опушки взгляд не проходил. Даже солнце соваться в этакую чащу не рисковало.

— Хозяин дома, – сообщил Горан, оглядывая опушку. Муж не спрашивал, он утверждал. – И смотрит на нас минут пять. Вон из того орешника.

Орешник обиженно зашуршал.

— Мы из юридического агентства «Последний шанс», – представилась Анастасия в сторону деревьев, доставая визитку и кладя её на пень вместе с печеньем, так, как обычно выкладывают угощение на алтарь на капище. – Представляем вашего соседа, Павла Павловича Огурцова. У него к вам претензии по границе участка. А у меня к вам, хозяин, один вопрос, и совсем не про границу. Коли выйдете, я спрошу. Не выйдете, так мы уйдём, и останетесь вы с бетонными столбами и участковым, а они, поверьте, разговаривают куда хуже нас. И если первый раз беда миновала, не значит, что во второй, сюда не с экскаватором приедут.

Лесок подумал, посовещался с орешником. Пошумел вершинами, хотя ветра и не было. А потом бурелом на опушке разъехался, как театральный занавес, и наружу выступил леший.

Был он ростом выше Горынского, и в плечах шире, весь будто свалянный из мха, древесной коры и сумерек. С огромной лохматой бородой, в которой запутались две шишки и обиженного вида паучок. Глаза у лесного хозяина зелёные, опасные, как, болото, смотрели на чужаков, впрочем, не грозно, а настороженно и до странного виновато.

— Ну, – прогудел леший голосом, каким бы звучало дупло в дереве, умей оно говорить. – Чего спрашивать будешь, законница?

— Зачем? – не стала ходить вокруг до около Анастасия. – Лешему тесно не бывает, леший границ не путает. Вы двигаете межу к соседскому участку аккуратно, грядками, по шнурку. Вы не захватываете, хозяин. Вы… подсаживаетесь поближе. Зачем?

Леший переступил с ноги на ногу, под ним хрустнуло, и вдруг разом ссутулился, отчего стал похож не на грозного духа, а на очень большой заброшенный сарай, вставший вровень с домишкой на участке.

— Погляди, – леший повёл ветвистой лапищей себе за спину, указывая на лесок. – Нет, ты погляди, не отворачивайся. Видала такое? Бурелом не разобран. Тропы нет ни одной. Муравейник у меня и тот съехал. Сорок лет сюда ни один человек не заходил, законница. Сорок! Хозяева дом бросили, наследники в бумагах числятся, а в глаза я их не видал. Грибники мимо идут, к дальнему бору, там, вишь, «места известные». Дети мои… то есть не дети, а какие в лесу дети… Белки, ежи, птица певчая разбегаются, потому что лес без человечьего догляда дичает не в силу, а в тоску. – Он поднял на Анастасию болотные глаза, и в них плескалась она самая, тоска сорокалетней выдержки. – А через межу тут грядочки. Морковку по шнурку пустили. Компост духовитый. Человек с утра до ночи возится, ворчит, любит своё дело. Я сперва просто смотрел. Потом поросль двинул, думал, заметит, придёт ругаться. Хоть ругаться придёт! Хоть кто-нибудь! Пришёл бы, а я б ему и маслят, и орех к осени, и малину бы по его же шнурку пустил… А он мне столбы бетонные под самые корни. И участкового. – Леший шмыгнул носом, что при его комплекции прозвучало как обвал в овраге. – Разве ж я захватчик? Я, законница, сосед. Сосед, которого сорок лет никто к себе не зовёт, так за забором и держат. Будь я нечисть какая, невоспитанная. А я сосед.