Книга Замужем за Горынычем. Второй сезон, страница 19 – Мариэль Сальвия

— А он вам скажет? Ну… то, чего нам не говорит. Вы ж ему чужая.

— Не знаю, – честно ответила Анастасия. – Но у чужих есть одно преимущество, Клим. Нам не страшно делать больно ответом.

* * *

Горан появился в агентстве в тот момент, когда Волковы уже ушли, и застал всех сотрудников за бурным обсуждением, напоминавшим малый военно-юридически-ведьмовской совет по делу оборотнёнка. Забава пересказывала наблюдения, Кодекс конспектировал и корректировал, Анастасия слушала и задавала наводящие вопросы.

— …и он не боится внутреннего волка, вот что главное! – Забава размахивала ложкой, как указкой. – Он мне сам сказал, что волк хороший, волк тёплый, у волка нюх и всё понятно. Тимофей боится застревать, говорит, что «Посередине хуже всего. Посередине я никто, и очень громко». Я спросила, что громко, а он говорит: «Всё. Посередине всё очень громко, и я не помещаюсь».

Ведьмочка разжала пальцы, и ложка сначала повисла а воздухе, а потом по волшебной инерции сделала новый круг, уже без всякой помощи Забавы.

— А ещё он спросил меня, кем работает вон тот дядя, который ворон. Я говорю, что Кодекс и ворон, и человек, и вообще секретарь. А Тимка так шёпотом: «И как он выбрал?» Понимаете? Он думает, что надо выбрать. Навсегда. Что посередине жить нельзя.

Горан прошёл в кабинет и сел, не в своё любимое и удобное кресло, а на подоконник рядом с умирающим фикусом, что было на него абсолютно не похоже.

— Клим этот, – сказал Горынский без предисловий. – Я его встретил внизу, у выхода. Он стоял и смотрел на вывеску. Минут десять стоял. Потом спросил меня, он меня же не знает, просто увидел, что я отсюда, и спросил: «Слышь, брат, а бывало у тебя, чтоб ты всё делал как отец учил, как деды делали, всё правильно делал, а твоему собственному щенку от твоего правильного только хуже?» – Горан тяжело вздохнул. – Я ему сказал, что у меня нет детей. И Клим сказал, что мне «Повезло. Не с чем ошибаться».

Никто не ответил. Забава было хотела возразить, но поймала взгляд ворона и передумала говорить.

— Он не прав, – продолжил Горан глядя на несчастный фикус. – Не «повезло». Волков борется за сына неуклюже, глупо, через силу, поперёк жены, но он борется, у него есть за кого. Он ошибается о живого сына, а я стою рядом, весь такой правильный, с тремя головами мудрости, и ошибаться мне не о кого. – Горынский поднял глаза на Анастасию. – Я больше не хочу «не с чем ошибаться», Настя. Я это сегодня понял окончательно, стоя у агентства с этим растерянным матёрым волком. Не полушутя, как тогда, с лошадкой. А всерьёз.

Анастасия почувствовала, как брошь на лацкане потеплела, и машинально погладила её пальцами.

— Забава, Кодекс, – сказала Горынская, не отводя глаз от мужа. – Рабочий день окончен.

Помощницу и ворона вымело из агентства с деликатностью, на которую Забава была способна раз в год, то есть ведьмочка уронила всего один стул и забыла всего одну сумку, за которой вернулась всего один раз.

Горынские остались вдвоём. За окном уже зажигались фонари.

— Я тебя слышу, – сказала Анастасия. – И я не буду отвечать «мне нужно свериться с картой», потому что это была отговорка, а ты честен, и я тоже буду. – Она набрала воздуха, как перед прыжком в холодную воду. – Гор, я боюсь не ребёнка. Я боюсь, что у него будет три голоса.