Книга Не дёргайся, граф! Снимаю!, страница 74 – Светлана Томская

— Мы с вами о сухом желатине говорили. Мне для начала необходимо в основах коллодия разобраться. Если получится то, о чём я говорю, быть может, первыми в Империи станем.

— Первыми — оно, конечно, хорошо. — В голосе Карла Генриховича была тонна недоверия.

Однако спорить он не стал. Скорее всего, воспринял мои слова как блажь. Ну пусть… а я всё равно займусь этим.

— Время, — напомнил Карл Генрихович.

Я вытащила пластину из нитрата серебра, промокнула лишнюю жидкость на тыльной стороне салфеткой и вставила в кассету, которую вовремя подсунул мне под руку фотограф.

Теперь самое главное.

Марфа Григорьевна сидела ровно так же, как я её усадила. Я вставила кассету, навела резкость и подошла к тому месту, где мне было удобно снимать крышечку с объектива.

— Карл Генрихович, за секундами проследите?

— Непременно.

— Знак рукой подайте, я увижу боковым зрением.

Он не стал переспрашивать, что такое боковое зрение. А возможно, такой термин и существовал. Отследить каждое слово, чтобы оно вписалось в это время, я была не в состоянии.

Я отметила, что Карл Генрихович достал часы и приготовился.

Ну что ж.

— Нянюшка, тебе сейчас ничего сложного не придётся делать. Просто не шевелись, пока мы тридцать секунд не отсчитаем, и постарайся не моргать.

Лицо няни окаменело.

— Нет, погоди, давай для начала моргни несколько раз, чтобы потом выдержать. А теперь смотри вот сюда и думай о хорошем.

На лице няни проступила лёгкая растерянность. Это было не то, что мне нужно.

— У нас с тобой всё получится, — мягко сказала я. — И фотография, и вся дальнейшая жизнь.

Я открыла крышечку, когда уловила в глазах Марфы искорки надежды.

— Всё будет хорошо, — приговаривала я успокаивающим тоном. — Мы со всеми сложностями справимся.

Карл Генрихович подал знак, и я закрыла крышечку.

Главное было сделано. Теперь посмотрим, что получилось.

Я вынула пластину из кассеты и положила в лоток. Налила проявитель.

Сначала тёмным пятном проступило лицо, фон вокруг оставался светлым. Казалось, что там ничего и не должно появиться. Только бы не передержать. Я досчитала до одиннадцати, как это делал Карл Генрихович. Чем ближе к его методике, тем больше шансов на успех. Импровизировать буду, но когда-нибудь потом.

Вытащив пластину, я наклонила её над лоханью, промыла водой из кувшина и опустила в лоток со слабым раствором уксуса. Затем — в фиксаж.

Молочная пелена начала таять, но снимок всё ещё оставался негативом, и я нервничала. Что я хочу получить, знала, но вот что у меня выйдет…

Промыв водой после закрепления, я уложила пластину на тёмную подложку.

Карл Генрихович отдёрнул штору и потушил фонарь.

— Это удивительно, — проговорил он, склонившись рядом со мной над снимком.

Тёмный платок слился с фоном только частично. Правильно поставленный свет помог выделить его пушистую фактуру. Но главным было не это, а сам портрет.

Марфа смотрела прямо на зрителя. В её лице не было напряжения, только лёгкая усталость, подчёркнутая морщинками. А в глазах я увидела ту самую искорку надежды, которую пыталась в ней пробудить своими словами.

— Эх, его бы выставить на окно так, чтобы с улицы было видно, да кто оценит красоту простой русской женщины?

Я с удивлением посмотрела на фотографа. Надо же, немец, а как рассуждает. Хотя он же сам…