Книга Не дёргайся, граф! Снимаю!, страница 53 – Светлана Томская

Не сразу я решилась с листочков перейти на конторскую книгу.

Стоило мне задуматься и попытаться понять, как именно моя рука выводит буквы, как я почувствовала себя той самой сороконожкой, которая запуталась в собственных ногах.

Потребовалось ещё не менее получаса для тонкой настройки, чтобы удерживать внимание на правильных цифрах и терминах и одновременно не думать о том, как именно у меня это получается.

Ну что ж… Вперёд, Катя! Следующий шаг.

Я открыла конторскую книгу. Страницы, заполненные Варварой Петровной, просто перелистнула, хотя руки чесались их вырвать. Пусть будут на «добрую» память, ну и как доказательство.

В отличие от дневника, книга была удобно разлинована вертикальными и горизонтальными линиями типографским способом.

Я перелистнула назад, к отцовским страницам. Посмотрела, как он озаглавил столбцы, сверилась с листочком Карла Генриховича.

Затем обмакнула перо и аккуратно вывела заголовки: дата, вид, число лиц, размер, примечания, приход. Обошлось без клякс.

Видов снимков было всего два: амбротип на стекле и дагеротип на посеребрённой медной пластине. Число лиц — групповой или портрет. Размер пластины: четвертная, половинная, целая — завтра в «Светописи» точнее узнаю размеры. Примечания: футляр простой, бархатный, раскраска, выезд. Приход — понятное дело — деньги.

Апрель. Первое число.

Амбротип. Один. Четвертная. Простой футляр. Полтора рубля.

Буквы и цифры ложились ровно.

Я поймала своего рода ритм.

В апреле за редким исключением были два-три клиента в день. Примерно поровну портретных и групповых. Нет, всё-таки перевес в сторону групповых, что логично. Семье дешевле сняться всем вместе, чем каждому по отдельности.

За весь месяц всего один групповой дагеротип — целых семь рублей.

Размеры пластин и то, что в примечаниях, я просто механически переносила с листов Карла Генриховича. Это всё я должна буду увидеть в реальности, потрогать руками и узнать себестоимость.

К концу страницы я уже почти не замечала, что пишу чужим почерком. Писала себе и писала.

На начале декабря дверь скрипнула. Вошла Марфа Григорьевна, поставила на край стола поднос с большим куском пирога и простоквашей, достала из комода свечу, зажгла и добавила к двум уже горящим.

Стало заметно светлее. Я отложила перо и помассировала левой рукой правую кисть.

— Спасибо, нянюшка.

— Поздно уже, Катерина Павловна.

— Немного осталось: декабрь и январь. И цифры посчитать.

Марфа посмотрела на дневник Кати, который по-прежнему лежал передо мной, раскрытый на странице о «Сонюшке и рыбках».

— Я не читала, — поспешила оправдаться я, — только на почерк смотрела. Мне помогает.

Марфа перевела взгляд на страницу конторской книги, затем снова на дневник, видимо сравнивая.

— Помогает. — Она сдержанно улыбнулась. — Катина рука. Вы читайте, чего уж там. Ваш он теперь. Может, Катя чего путного подскажет. Позвоните, как спать соберётесь ложиться.

Марфа Григорьевна вышла так же тихо, как вошла.

Я съела остывший пирог. Запила холодной сладкой простоквашей. Вкусная, конечно, но я бы от горячего чая не отказалась. Ничего, потерплю. Два месяца осталось переписать. А считать буду уже завтра.

Сдалась я на начале января — не дотянула. Пожалуй, и его завтра. В «Светопись» в любом случае после завтрака пойду. Успею.