Книга Первая любовь офицера, страница 64 – Рита Нестерова

— Через неделю говорил.

— Уже шесть дней осталось, пока ты тут морды бил.

Я хотел послать его снова. Очень хотел. Прямо в лицо. Потому что он тоже был частью этой маминой жизни, этой ее сети, где все решали за меня. Он слишком давно крутился рядом, слишком хорошо знал мою мать, слишком удобно сейчас стоял в форме и распоряжался моей судьбой. Но я посмотрел на Любу.

Она сидела на лавке, закрыв лицо ладонью, Даня рядом что-то ей говорил, а она кивала, явно через силу. Я видел след от удара. Видел кровь. Видел, как она старается держаться ради сына, хотя сама на пределе.

И я понял, что если сейчас упрусь, начну качать права, полезу в драку уже с системой, меня правда могут оставить здесь до утра. А она выйдет из отделения одна. С сыном. После полиции, после Валеры, после моей матери в коридоре.

Я не мог. Не хотел. Мне надо было быть рядом с ними хотя бы сейчас. Хотя бы эту неделю. Хотя бы шесть дней. А потом… потом, значит, рейс.

Море. Корабль. Все как всегда. Только теперь уже не как всегда. Потому что на суше останутся не просто дела. На суше останется самое дорогое мне.

Я смотрел на нее и вдруг очень ясно понял, чего хочу прямо сейчас. Подойти, сесть рядом, забрать у нее эту дурацкую салфетку, посмотреть, насколько сильно разбита губа, вызвать врача, если надо, отвезти домой, уложить на диван, сделать чай, посадить Даню рядом и сказать им обоим, что все, этот урод больше не войдет.

Хотел прижать Любу к груди и закрыть ее от всех. Дать ей хоть минуту, где не надо держаться, не надо объяснять, не надо бояться, что со мной будет. Потому что я уже видел это в ее глазах.

Она не только за себя боялась. Она за меня боялась тоже. За мою службу, за разбирательство, за то, что Валера напишет заявление. А я хотел, чтобы она хоть раз подумала не обо всех вокруг, а о себе. Но Любка такой не была. Она и с разбитым лицом сначала кричала, что я не виноват.

— Куртку, — сказал я Виктору Петровичу.

— Что?

— Куртку мою дай.

Он посмотрел на меня с подозрением, но куртку протянул. Я выхватил ее из его рук, дернул на себя, потом встретился с ним взглядом.

Он ждал, что я снова начну спорить. Ждал, что сорвусь. А я уже принял решение. Не потому что он меня продавил.

Нет. Не дождется.

Просто сейчас рядом с Любой и Даней я был нужнее, чем в этом коридоре с гордой мордой и перспективой сесть на лавку за решеткой до утра.

— Буду через шесть дней, — сказал я.

Он коротко кивнул, будто именно этого и добивался. — И без фокусов, Шарапов.

— Фокусы закончились.

— Очень надеюсь.

— Зря, — бросил я уже на ходу, но спорить дальше не стал.

Я пошел к ним. По коридору, мимо моей матери, которая попыталась сделать шаг ко мне. Я даже не посмотрел в ее сторону. Если бы посмотрел, сорвался бы. А мне нельзя было.

Когда я подошел, сын первым поднял голову.

Я присел перед ними на корточки, чтобы быть ниже, чтобы не нависать. Посмотрел сначала на него.

— Ты молодец, — сказал я. — Полицию вызвал быстро.

Даня сглотнул и кивнул.

— Я думал… он маму…

— Ты все правильно сделал, — перебил я. — Слышишь? Все правильно.

Потом я посмотрел на Любу. Она пыталась отвернуться, будто не хотела, чтобы я видел ее лицо. Поздно. И эту ее боль, которую она опять пыталась спрятать за злостью.

Я протянул руку, но остановился на полпути.