Книга Единственная для офицера, страница 92 – Ева Енисеева

— Ты же не выспался, — я захлопотала, лишь бы не смотреть ему в глаза, лишь бы руки были заняты. Налила чай в термос, плотно завинтила крышку. — Я тут бутербродов сделала. Вдруг понадобится… мало ли, дорога длинная…

Он молча подошёл сзади. Обнял. Прижал к себе так, что я спиной почувствовала гулкие, тяжёлые удары его сердца.

— Я указал тебя как контактное лицо, — сказал он тихо, куда-то мне в макушку. — Если что-то случится — позвонят тебе. Если ничего не случится — позвоню сам.

Я судорожно вздохнула.

Если что-то случится.

Что-то.

Случится.

Три слова, от которых по спине пополз холод.

— Ничего с тобой не случится, — прошептала я, скорее уговаривая саму себя, чем его.

— Не случится, — согласился он и развернул меня лицом к себе. — Слушай сюда, Алиса. Всё моё — теперь твоё. Пинкод от сейфа…

— Не смей! — я вывернулась в его руках, как кошка, выпустившая когти, и вытаращилась на него. — Даже не начинай. Не будет никакого “на всякий случай”. Ты вернёшься и сам откроешь, что тебе будет надо.

— Пинкод — 1811.

Восемнадцатое ноября.

Я отвернулась к окну, чтобы он не увидел моего лица.

Потому что я вдруг вспомнила всё. Разом.

Сейчас уже поздний вечер, а тогда было раннее утро. Ни термоса, ни бутербродов, ни спокойных слов. Тогда была кабина пожарной машины. Был Захар, расслабленный, безоружный.

Я тогда лежала и запоминала его.

Каждую чёрточку его лица. То, как подрагивают ресницы. Как тяжело, надёжно бьётся его сердце под моей ладонью.

Прямо как сейчас, ведь какие-то вещи не меняются.

"Теперь ты точно никуда от меня не денешься, Корсакова , — выдохнул он. —Единственная моя."

А я уже знала, что денусь. Что выскользну из кабины, из ангара, из академии, из его жизни.

"Слово офицера" — так сказал генерал.

И я поверила. В восемнадцать лет ты ещё веришь, что если пожертвуешь собой, все будут спасены.

— Алиса.

Я вздрогнула. Голос Захара — сегодняшний, настоящий, живой — выдернул меня обратно.

Он стоял передо мной в чёрной форме, с рюкзаком. Собранный. Готовый. И смотрел так, будто знал, что у меня в голове.

— Ты поставил эту дату на сейф, — тихо сказала я. — Восемнадцатое ноября. День, когда я тебя предала.

— День, когда я тебя потерял, — поправил он спокойно.

Он шагнул ближе, взял моё лицо в свои большие ладони.

— Теперь это код от всего, что у меня есть. Понимаешь?

У меня задрожали губы.

— Захар…

Он прижался лбом к моему лбу.

— Так вот теперь запомни. Я вернусь. Слышишь? Я вернусь — и ты будешь здесь.

Я разрыдалась — некрасиво, взахлёб, вцепившись в его форму.

— Не уходи, — прошептала я, зная, что должна отпустить, и не в силах.

— Надо, Лисичка. — Он целовал мои щёки, висок, макушку. — Но я оставляю тебя не одну. Северов приглядит. За тобой и за Даней. Он мой друг, боевой товарищ. Надёжный, как скала. А я вернусь. Слово офицера.

Слово офицера.

Те же слова, которыми восемь лет назад его отец разрушил нас.

Только в устах Захара они звучали не приговором.

А обещанием.

Как же слово офицера зависит от самого офицера.

* * *

Весь следующий день с утра и до вечера я не выходила из зала — сначала малыши, потом подростковая группа, потом взрослые-любители, которые путали право и лево, но старались так, что грех было ругать.

К концу смены ноги гудели, футболка липла к спине, а в голове крутилась незатейливая мелодия с последней тренировки и я периодически ловила себя на том, что даже на перерывах отсчитываю такт.