Книга Единственная для офицера, страница 88 – Ева Енисеева

Я ел молча, отвечал коротко, когда обращались напрямую, и ждал.

Потому что всё это была прелюдия.

Атака пошла за вторым блюдом.

— Данил, — тесть отложил вилку, повернулся к пацану с тёплой дедовской улыбкой. — А хочешь, покажу кое-что? На-ка, гляди.

Достал планшет. Полистал. Развернул экраном к Дане.

— Вот. Это твой новый дом.

Я скосил глаза. На экране — проект коттеджа. Ещё больше этого, ещё краше. Окна в сад, площадка, качели. И — я засёк сразу — собачья будка. Большая.

— Вот твоя комната, на втором этаже. А вот, гляди, — место для собаки. Овчарку заведём. Большую. Ты же хотел овчарку?

Даня перестал жевать. Глаза — в пол-лица.

— Собаку?!

— Тебе и маме. Школа рядом хорошая, до деда десять минут. Будем каждый день видеться.

— А когда переедем?! — Даня аж подскочил.

Я отложил вилку.

Алиса рядом окаменела.

— А это как мы с твоими родителями быстро всё уладим, — благодушно протянул тесть. — Фундамент-то уже залили. На прошлой неделе. Бригаду лучшую нанял, за полгода дом поставят.

Он обвёл стол довольным взглядом хозяина положения.

И посмотрел на меня. Прямо.

— Мы ведь это уже обсудили, верно, Захар?

Вот.

Капкан захлопнулся.

Отлично сработано.

При Алисе, с сияющем пацане, которому только что подарили дом, комнату и собаку одним движением пальца по экрану.

Скажу “не обсуждали” — отниму у Дани всё это, что наобещали.

Промолчу — значит, согласился. Значит, переезд решён, а я при этом так, приложение к его дочери.

Старый лис всё просчитал. Грамотно. По-своему даже красиво.

Я обвёл стол взглядом. Сияющего Даню с планшетом в руках. Побледневшую Алису — она уже смотрела на меня, и в глазах стоял вопрос: “Захар, это что вообще?”. Мать Алисы, замершую с салатницей. И отца — спокойного, сытого, уверенного, что он всё просчитал.

Я отпил воды. Поставил стакан. Заговорил ровно, негромко.

— Дом хороший, — сказал я. — Правда. И собака — дело нужное, ребёнку собака всегда в радость.

Тесть чуть расслабился. Решил небось, что я сдаюсь.

— Только мы это не обсуждали, — продолжил я тем же тоном.

Тишина упала такая, что стало слышно, как тикают часы в гостиной.

Тесть медленно потемнел.

— Захар, — процедил он. — Утром вчера всё обсудили, я думал, ты принял правильное решение. А если сомневаешься, к чему при ребёнке-то…

— Я не закончил. — Голос я не поднял, но он осёкся. Этот тон у меня работает безотказно — замолкают и те, кто старше, и те, кто богаче. — Я бы очень не хотел, чтобы Алиса и Даня уезжали. У меня здесь служба. Здесь моя жизнь. И здесь я могу их защитить. А там — нет.

— А родной отец на что? — усмехнулся тесть.

— При всём уважении, вы уже своё отзащищали.

Я повернулся к Алисе.

Она смотрела на меня — огромными глазами, в которых мешалось всё разом: тревога, благодарность и закипающая где-то на дне злость.

— Но решать не мне, Лиса, — сказал я тихо. — И не ему. — Я качнул головой в сторону тестя, не глядя на него. — Решаешь ты. Захочешь к родителям — переедешь, я держать не стану. Захочешь остаться — останемся, и никакой фундамент этого не отменит.

И всё.

Я положил это перед ней. При всех. Не продавил, не приказал, не разыграл спектакль — просто отдал ей выбор и отступил на шаг.

В отличие от человека во главе стола. Который за неё уже всё решил. Фундамент залил, собаку купил, школу выбрал — и не спросил. Ничего не спросил.