Книга Единственная для офицера, страница 85 – Ева Енисеева

— Я слышу, как ты думаешь, — раздалось над макушкой.

Я вздрогнула.

— Ничего я не думаю.

— Врёшь. — Его ладонь замерла у меня на пояснице. — Напряглась вся.

Вот же. Читает меня как открытую книгу.

— Захар.

— М.

Я приподнялась на локте, посмотрела на него в полумраке. Жёсткое лицо, ссадина на виске уже подсохла, в серых глазах — спокойствие, которого у меня не было и в помине.

— А если ты опять исчезнешь?

Сказала — и сама испугалась. Вырвалось. То, что я гоняла из головы весь вечер, всю эту ночь, — вылезло наружу само.

Захар не ответил сразу. Не стал говорить”не исчезну”, не стал обижаться, что я вообще такое допускаю.

Он просто смотрел на меня. Долго.

— Я военный, Лиса, — сказал он наконец, ровно. — Врать тебе не буду. Я уезжаю и не всегда смогу сказать куда и насколько.

У меня внутри всё опустилось.

— Но, — он поймал мою руку, поднёс к губам, прижался к косточкам пальцев губами, — есть разница между “уехал на службу” и “исчез”. Никто и никогда больше не встанет между нами. Слышишь?

Я молчала.

— Я буду уезжать, — продолжал он тихо. — Но я всегда буду возвращаться. К тебе. К пацану. Вы теперь моя точка сбора. Понимаешь, что это значит для меня — точка сбора?

— Нет.

— Это место, куда ты идёшь, что бы ни случилось. Даже если всё горит. Даже если связи нет и приказа нет. Ты идёшь туда, потому что там — свои. — Он сжал мою руку. — Ты и Даня — мои свои. Я всегда буду идти к вам.

Я смотрела на него и чувствовала, как на глаза опять — в который раз за этот месяц — наворачиваются предательские слёзы.

Господи, да что же это такое. Восемь лет каменная, а с ним — как дырявое ведро.

— Опять реву, — пожаловалась я, шмыгнув носом.

— Реви, — спокойно сказал он. — Реви, смейся, кричи. Я всё заберу.

— Невыносимый ты человек, Корсаков.

— Знаю. — Он притянул меня обратно, уложил щекой себе на грудь. — Спи, Лиса. Поздно.

Я устроилась поудобнее. Бум. Бум. Бум — снова это сердце его под ухом.

И почти уже провалилась в сон, тёплый и густой, когда внутри всё-таки кольнуло — тихо, на самом краю сознания.

Завтра к родителям.

Я не хотела туда ехать. Не знала почему — просто что-то внутри сжималось при одной мысли. Папа с его «деловым предложением» к Захару. Это его лицо, когда я сказала, что вышла замуж. Эти их с мамой переглядки.

Что-то было не так. Я чувствовала это всем нутром, тем самым, что восемь лет помогало мне выживать и вовремя срываться с места.

Но Захар дышал ровно и глубоко подо мной, рука тяжело и надёжно лежала на моей спине, и я решила — завтра.

Всё завтра.

* * *

Проснулась я от того, что в комнате было светло.

Пошарила руками.

И сердце ёкнуло раньше, чем включилась голова: одна. Опять одна. Он всё-таки исчез.

Я рывком села, хватая ртом воздух, прижимая к груди одеяло.

И тут снизу донеслось.

Грохот. Звон посуды. И голоса.

Один — звонкий, захлёбывающийся, мой родной.

Второй — низкий, ровный, с хрипотцой.

Я замерла, прислушиваясь, и сердце, только что сошедшее с рельсов, встало на место.

Надела бельё, натянула футболку Захара, которая уверенно прикрывала мне бёдра, и босиком, тихо спустилась по лестнице.

Даня сидел на высоком барном стуле, болтая ногами, и говорил, говорил, говорил — без остановки, размахивая вилкой, как дирижёр. Про динозавров. Про то, что спинозавр на самом деле плавал, а не как все думают. Про то, что у тираннозавра лапки маленькие, но это не значит, что он слабый, это значит, что у него зато челюсти ого-го. Про Коляна с мотобазы. Про то, что хочет красный мотоцикл, нет, лучше чёрный, нет, всё-таки красный.