Книга Прелестная женщина: Записки судебного следователя, страница 96 – Михаил Фролович Чулицкий

— Вестимо для меня!

Не стерпел я тут и бросился на него. Он отскочил, схватился за косу, да и давай на меня наступать. Я с испугу побежал, он за мной, да так и норовит хватить косой. Кричать я тут стал. Вижу, и народ кричит, на помощь бежит. Гришка тогда в сторону к речке. Догадался я, что он доказательство самое, косу значит, в реку бросить хочет. Я за ним.

Только он хотел косу в реку бросить, а я и успел схватить ее. Хотя и руку сильно порезал, а бросить косу в реку так и не дал, уберег доказательство.

Повели нас к уряднику, а потом к следователю вызвали. Рана на руке к тому времени уже зажила. Следователь и предлагает помириться. Я отвечаю, что согласен, но только с условием, чтобы Гришка дал подписку не ходить к моей жене и ее к себе не принимать.

— Ну это, – говорит, – не мое дело. Я только касательно раны. Тем более, – говорит, – сам виноват. Зачем хватал руками за косу.

— Как же, – отвечаю, – было мне не хватать за доказательство, которое иначе бросил бы в реку, и тогда прав он был бы.

— Вижу, что глуп ты очень. Предлагаю тебе помириться!

Тут жена просить стала, обещала не ездить к Гришке больше. Я и помирился. Взял три рубля и полштофа водки, который сейчас же с Гришкой да женой втроем и распили. Одним словом, все по-хорошему. Прошла неделя. Жена не уходит, только все молчит да на меня нехорошо так поглядывает. Ушел я как-то в поле на работу, а жена дома осталась. Прихожу, а ее нет. Неужели, думаю, опять старое пошло. Вдруг является фельдшер.

— Вот, пришел, – говорит, – и принес отраву для собаки. Где собака?

— Какая собака?

— Как какая собака! Да ведь жена твоя приходила ко мне просить отравы для вашей собаки, которая взбесилась.

— Никогда у меня никакой собаки не было, – отвечаю.

Похолодел я даже весь. Посмотрел на меня фельдшер да и говорит:

— Ну и баба же у тебя. Счастлив я, что у меня тогда отравы готовой не было. Подвела бы она меня здорово. А ты опасайся ее. Вишь, что задумала!

Ошеломил меня фельдшер. Молчал я дня два. Потом говорю жене:

— С каких это пор я, христианская душа, собакой стал, что ты для меня собачьей отравы доставала?! Убить тебя мало!

— Убивай, – говорит. – Все равно мне с тобой, постылым, не жить. Знай одно, что либо тебе, либо мне в Сибирь идти. Иначе не будет!

Думал я, думал и надумал уйти на заработки. Собираться стал. Заметила жена и спрашивает, куда собираюсь… Ответил, что ухожу к чужим людям, когда со своими плохо живется. Обрадовалась и ушла. Радостную весть Гришке понесла. Я рукой махнул, теперь мне все равно было!

На другой день собираюсь идти в волость за паспортом, а жена и спрашивает:

— А сколько денег высылать мне будешь?

— Тебе еще и денег высылать! Когда я все хозяйство здесь бросаю. Ничего!

— Мне, – мне говорит, – работника нанять надо.

— Это Гришку?

— Хотя бы и Гришку. Спроси-ка в волости. Там тебе скажут, что обязан высылать. Судиться с тобой буду.

Пришел я за паспортом и спрашиваю писаря, обязан ли высылать жене деньги. «Обязан, – отвечает, – судом тебя присудим». Вот так штука! Выхода нет никакого. Задумал я тогда никогда больше домой не возвращаться.

Пришел в Питер. Нанялся я на работу и не пишу домой, где нахожусь. Прошло месяца два. Встречал я земляков, только адреса своего не указывал. Вдруг получаю письмо от жены. «Из адресного стола, – пишет, – узнала, где живешь, и денег жду, а не то тебя старшина вытребует».