Книга Прелестная женщина: Записки судебного следователя, страница 75 – Михаил Фролович Чулицкий

Сначала он пробовал было убедить, что в антропометрическом отделении произошла ошибка, но, когда ему предъявлена была его же фотографическая карточка, снятая девять лет тому назад, он грустно опустил голову и заплакал.

Ему было объявлено, что, так как в России он в настоящее время никаких преступлений не совершил, он будет освобожден и выслан на родину в Пруссию.

Этого именно он и боялся. Он умолял сослать его куда угодно, подвергнуть какому угодно наказанию, только не высылать в Пруссию.

— Жизнь моя скверно сложилась, – объяснял он. – Зачем вам знать почему, но я пошел дурным путем. Мне уже сорок лет, я старый бродяга, привык красть и не могу уже исправиться. Я это отлично сознаю. Что же со мной будет, если я опять там попадусь! Помилуйте! Вы ведь не знаете наших законов, нашего обращения с арестантами. У нас не считаются они за людей. Девять лет тому назад я в Петербурге обокрал квартиру. Разломал двери, переломал во всех шкафах и сундуках замки, перепортил много вещей, все, что только мог, забрал с собой и сбыл за бесценок. За эту крупную кражу я отсидел в исправительном арестантском отделении один год. За все время, пока я был в тюрьме, мне никто грубого слова не сказал. Кормили хорошо, и я заработал еще деньги на ткацком станке. Одним словом, я чувствовал себя не в тюрьме, а в хорошей гостинице. Выслали потом меня на родину. Там я украл вещей на двадцать марок из сундука, к которому подобрал ключ. Взлома не было. И знаете, к какому наказанию меня присудили? Я отбыл семь лет каторжных работ в рабочем доме. Если работы называются каторжными, то наши исполнительные немцы и стараются в точности сделать сущею каторгою не только работы, но и самую жизнь. Только мое крепкое сложение и здоровье могло вынести работу, которая под силу лишь доброй лошади. А обращение с каторжниками? Наказания? Если на свободе, на улице представителю власти при малейшем неповиновении ничего не стоит оглушить вас ударом, то можете себе представить, что делается в тюрьме, при системе молчания. А карцер? Здесь и понятия не имеют о тех особенно приспособленных клетушках, где ни сесть, ни лечь нельзя… Не видеть мне больше уже никогда России, где живут такие добрые люди. Как уже сказал, я исправиться не могу и потому скоро попадусь там. Здоровье мое не то теперь. Второй раз немецкой каторги я уже не вынесу!..

Если проходит какой бедняк через русское селение и попросит подаяния, ему дадут, что могут. Если он сам при этом не пожелает вступить в разговоры, к нему не станут приставать с расспросами, кто он такой, откуда и куда идет. Но если человек бродит все вокруг да около, присматривается к чему-то и сам не говорит, что ему нужно, поневоле поинтересуются, откуда и зачем он сюда попал.

В пограничной с Австрией губернии, недалеко от границы, местными крестьянами был замечен какой-то иностранец, который в большинстве случаев спал в поле подле стога сена, днем же присматривался к обучению и маневрам солдат. Он ничем не занимался, работы не просил, избегал людей и бродил исключительно в местах расположения войск. Так как он бродил в районе не более двадцати верст и не уходил дальше, на него было обращено внимание и сообщено властям. Паспорта у него не оказалось, и он не хотел ничего объяснять. Выражаясь плохо по-русски, он говорил только, что он иностранец, но кто он такой и откуда, не желал говорить. Тогда к нему предъявлено было обвинение в бродяжестве. Заключенный под стражу, на допросе у судебного следователя он заявил, что он рядовой австрийского гусарского полка, из которого дезертировал вследствие тяжести службы и дурного с ним обращения.