Книга Прелестная женщина: Записки судебного следователя, страница 71 – Михаил Фролович Чулицкий

Вышел из леса дикого вида человек, оборванный, без шапки и без обуви, и стал слоняться по улицам села. Каждого, попадавшегося ему навстречу, он останавливал, протягивал к нему с умоляющим видом руки и показывал жестами, что он хочет есть. Сначала ему подавали, потом стали гнать из села; но он не уходил. Тогда местными жителями он был задержан и, как человек подозрительный, доставлен к ближайшему полицейскому уряднику.

Составлен был протокол о задержании без паспорта человека, который о своем происхождении, звании и имени объяснений дать «не захотел». С этим протоколом человек был препровожден к становому приставу. Здесь, когда он опять был подвергнут допросу, пристав убедился, что задержанный не захотел объяснить, кто он такой, не по упорству своему, а по той только очень простой причине, что он не мог сказать ни слова по-русски. Составлен был новый протокол, что неизвестный человек что-то говорит и много говорит, но никто его понять не может, так как говорит он, вероятно, по-китайски. Что же с ним делать? Пристав составляет постановление, в котором объясняет, что неизвестный не имеет письменного вида на жительство, что от него «никаким путем нельзя добиться и узнать», кто он такой, и что, следовательно, он бродяга. Прикрепленный к протоколу новый бродяга препровождается в городское полицейское управление. Там долго думают и рассуждают, как с ним поступить. Если у него нет письменного вида, все-таки это не значит еще, что он бродяга. Попробовали призвать кой-кого из местных жителей, немного знающих китайский язык, но и они его не поняли. Придуман был тогда остроумный выход. Известно, что существует город Петербург. В нем есть всякие высшие учебные заведения, и, следовательно, должны быть и профессора китайского языка. Поэтому понять и разобрать, что объясняет неизвестный человек, могут только в одном лишь Петербурге. Вывод прямой: препроводить его в Петербург.

Желтолицая с узкими глазами и обрезанной косой небольшая фигурка не знает и не понимает, куда и зачем его ведут. Будет ли он подвергнут одной из китайских казней, распилят ли его живого надвое, раздавят ли между двумя жерновами, или цивилизованные русские придумают более утонченную казнь, он не знает, но думает, что во всяком случае будет плохо, так как его не освобождают и в сопровождении вооруженной стражи везут куда-то все дальше и дальше. Есть, впрочем, дают, и то хорошо!

Вот он и в Петербурге. Он чужд всей этой незнакомой обстановке, хотя постоянная пересылка из одного места в другое уже привычна ему и не производит особенного впечатления. Он не сознает, что достиг конечного пункта своего странствования. Знает он только одно, что опять он сидит за решеткой в тюрьме, по обстановке и пище хотя и лучше других, но более строгой, так как сидеть приходится в камере одиночной. Мертвенное лицо его выражает к окружающему тупое равнодушие, потухающие глаза едва смотрят. Туловище сгорблено, голова опущена вниз. Человек ли это или автомат – живая, фарфоровая китайская фигурка?!

Профессор китайского языка не мог его понять.

— Говорит он, по-видимому, по-китайски, – заявил он, – но на каком-то особом наречии, которого я не знаю. В настоящее время случайно находится здесь, – добавил он, – наш китайский консул, который понимает все наречия. Я попрошу его приехать.